Омуты и отмели

Ведь если с тобой, козой, хоть что-нибудь тут случится – а про самое плохое я даже и думать не хочу! – отец не переживет. Как ты посмела отцу сказать, что ненавидишь?

– Я так не думаю! Это про… просто выра… выраже-ение… Фигура ре… речи-и…

– Фигура речи, твою мать! А я тебе буквально говорю, безо всяких фигур: не пе-ре-жи-вет. И что тогда с матерью будет?

Муся уже рыдала в голос.

– Вот чтобы от матери – ни на шаг! Скажет тебе: «Беги!» – побежишь, скажет: «Прыгай!» – прыгнешь, поняла? Поняла, я спрашиваю?

– Поняла-а-а…

– Все, свободна.

Давай, иди отсюда. Мне искупаться надо, – и Анатолий, повернувшись к ней задом, стал стягивать трусы. Муся, задыхаясь от рыданий, понеслась наверх, где ее поймал Митя, уже некоторое время стоявший неподалеку – он застал конец воспитательного процесса, но не вмешался, хотя и страдал, слушая жестокие слова Анатолия. Муся уцепилась за Митю, как за спасательный круг, – обняла и заплакала, уткнувшись прямо ему в грудь, где под пропотевшей майкой тяжело бухало сердце.

– Ну ладно, ладно. Не плачь ты так. Все поправимо.

– Ты тоже?.. Ты тоже ду… думаешь, я зря… зря не уехала?

– Да.

– Я плохо поступила, да?

– Просто ужасно.

– Ты меня теперь ненавидишь? – Муся подняла залитое слезами лицо.

Митя кивнул:

– Обязательно.

– Нет, ну правда?

Митя улыбнулся, и вдруг Муся, которая всю жизнь вертела им как хотела, окончательно поняла: он – главный.

И все теперь зависит от того, что сейчас скажет Митя. Она вся обратилась в слух, а Митя внимательно рассмотрел ее, покачал головой и сказал:

– Ты поступила чудовищно, и вообще ты самая вредная и противная девчонка из всех, кого я знаю, но я почему-то все равно тебя люблю. И когда ты станешь моей женой – а ты обязательно ею станешь! – я не позволю тебе выкидывать подобные фортели. Поняла?

– Поняла, – радостно сказала Муся и кивнула несколько раз, чтобы показать ему, как хорошо она поняла.

 – Как ты скажешь, так и будет. Я буду слушаться тебя, правда.

Муся поднялась на цыпочки, Митя наклонился, и они поцеловались – совсем не так, как на сеновале. Не чувственное влечение двигало обоими, а некое странное, изредка вспыхивавшее между ними сияние, попадая в которое и Муся, и Митя ощущали удивительную близость, словно открывалась таинственная дверь, до того не пускавшая их друг к другу.