Черный грифон

– Э-эх! – добавляя силы в рывок, в голос крикнул Смирнов.

И в этот момент почувствовал сильный удар по голове. В ушах зазвенело, будто его шарахнули пластиковой канализационной трубой, затылок взорвался болью и молодой человек потерял сознание.

Очнулся Платон от боли. Болели руки, ноги, голова. В ушах звенело и очень хотелось есть. Молодой человек с трудом открыл глаза и его чуть не стошнило. Окружающая реальность никак не хотела фокусироваться, перед глазами слева направо плыли яркие цветные пятна. В ушах будто звучала сирена.

Платон попробовал протереть глаза. Руки отдались болью в запястьях.

Глаза удалось привести в норму лишь через несколько минут. Но лучше бы этого не случилось, потому что то, что Смирнов увидел, окончательно привело его в уныние.

Он сидел в большой деревянной клетке, как какой-нибудь попугай. Пол был из нестроганых досок и царапал при каждом движении. Неудивительно, ведь из всей одежды на молодом человеке остались одни трусы. Запястья украшали кольцеобразные синяки, явно от верёвки.

Кому пришло в голову связывать и так бессознательного пленника, выяснилось через пару минут. А пока…

Пока Платон продолжил осматриваться. К его удивлению, даже прутья у клетки были не железными, а представляли собой толстые, сантиметров по пять, бруски. Тоже, естественно, нестроганые. Платон напрягся, и глянул за пределы клетки. Глаза всё ещё плохо слушались, чтобы перевести фокус с ближнего расстояния на дальнее, пришлось проморгаться и прищуриться. В стороне медленно, покачиваясь, плыли макушки деревьев.

Из-под клетки торчало большое, как у трактора, деревянное колесо, состоящее из сбитых вместе досок. Дорога была пыльной, нос сразу же защипало, как только Смирнов приблизил голову к решётке, и он отодвинулся. Как оказалось, в клетке его везли не одного. У противоположного края сидели, сбившись вместе, двое в грязной бесформенной одежде, напоминающей то ли туники, то ли просто длинные рубашки. Лица и руки товарищей по несчастью были покрыты толстым слоем серой дорожной пыли. Один из соседей посмотрел в глаза Платона и невнятно сказал:

– Лебеселя.

– Чего? – попытался переспросить Смирнов, но рот выдал только невнятный сип.

Сразу же жутко захотелось пить, а следом и есть. Он прокашлялся, постарался хоть как-то смочить рот почти отсутствующей слюной, и как мог раздельно спросил:

– Где я?

– Ки тусим майну нахим самофару? – переспросил собеседник и для верности помотал головой.

– Да уж, – чуть слышно усмехнулся Платон.