Черный грифон

– А чего говорил, что московит?

– Так я из Москвы и есть, то есть был. Из нашей Москвы.

– Ваша, наша… Москва одна что ли? Где мечеть, там и Москва.

– Как это?

– А так. Мечетью-то храм, чай, только на востоке зовут. А у франков, да и вообще на закате, ламская церква Москвой прозывается.

– Запутала ты меня. Давай лепёшки есть.

– Постой есть, младен.

Подана ловко выкатила оба валуна, умудрившись при этом не выпачкать еду в грязи, отщипнула от каждого по кусочку и с бормотанием бросила в ближайшие кусты.

– Сперва хозяина одарить надо, сколько тебе повторять?

– Да, да. Хозяину, я забыл.

– Невежа ты, младен. Вот закрутит тебя хозяин по лесу и прав будет.

Она уже не однажды поясняла молодому человеку о правилах поведения в лесу, на воде, в чужом доме. Но он почему-то не воспринимал её слова всерьёз. А ведь если дядька-леший и впрямь решит с ними пошутковать, ох, мало не будет. И так впроголодь да без сил идут.

Подана укоризненно покачала головой и показала Платону глазами на лепёшки.

Тот опустил взгляд, тоже отщипнул и бросил в кусты по кусочку.

– Прости, леший, – почти шёпотом сказал он.

Нет, Смирнов всё понимал, другой мир, другие законы. Но где эти лешие, где домовые и прочая нечисть? Ни тогда, ни сейчас он никого не встречал. Зато помнил ещё из деревенского детства такие же суеверия. Тогда над ними смеялась молодёжь, и, вот ведь чудо, никто из них не заблудился в лесу, не утонул в речке. Да и сейчас. Неужели леший, если он есть, не мог выгнать на беглецов, скажем, пару кроликов.

Или хотя бы куропаток. От мысли о мясной пище у Платона потекли слюнки, и он жадно вцепился в отдающую горечью, жёсткую по краям, желудёвую лепёшку.

Солнце не спеша катилось в сторону заката, и путники решили обосноваться на ночь там, где сейчас стоят. Тут и еле заметная тропинка в траве, и ручей недалеко, и сухих листьев много, чтобы на ночь в них зарыться.

Глава 8

Платон привык просыпаться с затёкшей шеей, скрюченными от сырых листьев руками, росой в волосах.

За эти дни молодой человек исхудал так, что единственное, что осталось от старой жизни – трусы, превратившиеся в рваную тряпку, еле держались на костлявых бёдрах. Руки и ноги стали тоньше почти вдвое, живот почти прилип к спине. Проводя по щекам, молодой человек чувствовал порядочную бороду, выросшую за последнее время. Ногти на руках и ногах постоянно ломались, задевая о камни, ветки и прочее.

Подана выглядела так же, как и в первый день, что Платон её увидел.