Акты отчаяния

 – Нет? Я пишу цикл о ней и наших отношениях, особенно об их начале, когда мы вместе жили в Осло.

Я медленно, вдумчиво кивнула, взвешивая его слова.

Не делай из мухи слона, велела я себе. Я чувствовала накатывающую панику, но благоразумно старалась взять себя в руки.

(Что готовы терпеть от меня другие люди? Что из того, в чем я нуждаюсь, я вправе требовать?)

(Ничего, ничего, ничего.)

Я отправилась в туалет, встала перед раковиной и горько разрыдалась. Я понимала, что веду себя как ребенок, но было так больно от этого небрежного напоминания о том, что все самое дорогое для меня зависит от чужих прихотей.

Я вернулась, залезла на табурет, через силу улыбаясь, коснулась его лица, сжала его колено. Он выглядел смущенным, но тоже осоловело улыбался. Не будь он пьян, не проговорился бы, подумала я с тенью неприязни. При всем своем показном отвращении к не контролирующим себя выпивохам он иногда вел себя ничем не лучше.

– Ты же не расстроилась?

– Нет, конечно. Просто удивилась.

– Хорошо, хорошо.

 – Он продолжал улыбаться той же идиотской неуверенной улыбкой, избегая смотреть мне в глаза. – Потому что, по-моему, они и правда весьма хороши. Фрейя осталась под впечатлением.

Мое лицо невольно скривилось, так же как несколькими минутами ранее у раковины.

– Ты посылал их ей? Ты посылал Фрейе стихи, которые про нее написал?

– Да, чтобы узнать ее мнение. И я подумал, что ей захочется взглянуть. Ты же знаешь, мы просто друзья.

Я потрясенно, обессиленно уставилась на него.

Я не заплакала, но внутри что-то сломалось, и, наверное, это было заметно по моему лицу.

До того момента я не отдавала себе отчета, что последние несколько месяцев сдерживалась изо всех сил. Казалось, мое тело очень долго задерживало дыхание и только сейчас осознало, что нельзя делать это вечно.

Я почувствовала, что суеверия и заговоры не сработали, молитвы остались неуслышанными.

4

Когда я была маленькой, моего кота сбила машина, и перед тем, как похоронить, его положили на ночь в сарае.

После того как все уснули, я выскользнула в сырую замшелую темноту и отвернула накрывавший его плед. Я положила ладонь на так хорошо знакомое мне рыжее пузико, но оно, конечно, оказалось неправильным во всех мыслимых отношениях: не теплым, а ледяным, не мягким, а твердым, точно новая картонка.

Почувствовав эту неправильность, я наконец поняла, что случившееся – правда, но не могла в это поверить. Я продолжала гладить его и торговалась с Богом.