Безумная ночь

Он должен умереть!

Ему вдруг вспомнилось прошлое, когда Фредерика была еще маленькой девочкой и вся состояла из ножек, как у жеребенка, да больших карих глаз. Как самую маленькую из всего выводка, ее частенько поддразнивали, и он неожиданно стал ее защитником. Она нередко тоже оказывала ему помощь. Они сразу подружились. Да и не удивительно, что он проникся нежностью к ребенку, не знавшему ни матери, ни отца. А теперь кто-то – кто, видимо, совсем не дорожил собственной жизнью – осмелился к ней прикоснуться!

Он взял жену за плечи и, стараясь не причинить боль, тихо спросил:

– Эви, кто это сделал?

Глаза ее опять наполнились слезами, и с горечью она произнесла:

– Фредди говорит, что это Бентли Ратледж, почтенный мистер Рэндольф Бентли Ратледж.

Значит, придется заказывать оповещение и радушно встречать его как нового члена семьи?

– Ратледж?! – взревел маркиз. – Ратледж? – Кровь бросилась ему в голову, и он так дернул за сонетку, что чуть не выдрал ее из стены. – Да я скорее приглашу его на собственные похороны!

– Думаю, все не так просто, Эллиот! – услышал он голос Эви.

Раннок сердито оглянулся:

– Хотел бы я знать, кто посмеет меня остановить!

Прижав пальцы к виску, как будто и у нее болезненно пульсировала кровь, жена лишь покачала головой:

– Фредерика. Она говорит, что… Ох, Эллиот, она беременна.

На какое-то время воцарилось гробовое молчание.

– Будь он проклят! – взревел наконец маркиз так, что эхо загуляло по всему дому, а пальцы тем временем схватили за шею уникальный бюст Георга II работы Чаффера и, без малейших усилий подняв его, швырнули в окно.

Во все стороны разлетелись осколки оконного стекла и обломки деревянной рамы, а кусочки бесценного фарфора дождем осыпали шторы и запрыгали по полу. Нос, который никогда не был украшением физиономии Георга, скатился по подоконнику на паркетный пол. За окном на какое-то время замолчали даже птицы.

Эви, глядя на этот разгром, лишь тихо охнула, а Эллиот продолжал бушевать, так что дребезжали графины на столе.

– Будь он проклят, сукин сын! Я ему кишки выпущу, горло перережу! Отрублю голову и выставлю на Тауэрском мосту! Да я!..

В этот момент открылась дверь, и Маклауд, дворецкий, невозмутимо поинтересовался:

– Вы звонили, милорд? Чего желаете?

Раннок повернулся как ужаленный и прорычал:

– Коня мне, мой нож, кнут! Сию же минуту!

Маклауд едва заметно приподнял брови и уточнил:

– Да, милорд.