В дороге

В баре я сказал Дину: «Слушай, чувак, я отлично знаю, что ты пришёл ко мне не только затем, чтобы стать писателем, и в конце концов, что я знаю об этом, разве только что за него надо браться с энергией бензедринового приверженца». И он сказал: «Да, конечно, я точно знаю, о чём ты, и все эти проблемы случились со мной на самом деле, но чего я хочу – так это осознать те факторы, которые должны зависеть от дихотомии Шопенгауэра для всякого внутренне усвоенного…», – и в том же духе, в чём я разбирался слабо, а он не разбирался совсем.

В те дни он и правда не понимал, о чём говорил; сказать иначе, он был молодым пацаном из тюрьмы, помешанным на чудесных возможностях стать настоящим интеллектуалом, и ему нравилось говорить таким же тоном и беспорядочно произносить те же слова, которые он слышал от «настоящих интеллектуалов» – хотя, если подумать, он не был таким наивным, как и во всём прочем, и ему потребовалось всего несколько месяцев с Карло Марксом, чтобы полностью усвоить все эти термины и этот жаргон. Всё же мы понимали друг друга на других уровнях безумия, и я позволил ему остаться у меня дома, пока он не найдёт работу, а ещё мы решили когда-нибудь двинуть на Запад. Это была зима 1947 года.

Однажды вечером, когда Дин ужинал у меня дома – он уже работал на стоянке в Нью-Йорке – он наклонился ко мне через плечо, когда я быстро печатал на машинке, и сказал: «Давай, чел, эти девушки не станут ждать, кончай быстрее».

Я сказал: «Подожди минутку, я поеду с тобой, только закончу эту главу», – и это была одна из лучших глав в книге.

Потом я оделся, и мы помчались в Нью-Йорк на встречу с какими-то девицами. Когда мы ехали в автобусе в странной фосфоресцентной пустоте в туннеле Линкольна, мы тыкали друг в друга пальцами, кричали и взволнованно болтали, и от Дина ко мне что-то передалось. Попросту говоря, он был молодым человеком, со страшной силой ошалевшим от жизни, и хотя он был плутом, он плутовал лишь потому, что очень хотел жить и общаться с такими людьми, которые иначе его бы не замечали. Он лгал мне, и я это знал (ради комнаты и стола, и «как писать» etc.), и он знал, что я знаю (это было основой наших отношений), но мне было всё равно, и мы прекрасно ладили – не докучая и не угождая друг другу; мы ходили друг вокруг друга на цыпочках, как новые неразлучные друзья. Я начал учиться у него так же, как он, вероятно, учился у меня. О моей работе он говорил так: «Давай ещё, всё, что ты делаешь – очень круто».