В лесу

* * *

Перед тем как уйти, я поднялся на невысокий пригорок за телом девочки и оглядел территорию, отпечатывая в памяти картину: траншеи, постройки, поля, подходы, углы и расположение. Вдоль стены оставили полоску деревьев, видимо чтобы оградить чувствительных местных жителей от жестокости археологических раскопок. На высокой ветке одного из деревьев болтался обрывок синей веревки. Потрепанный, выцветший, он наводил на мысли о мрачной готической истории – зверские самосуды, полуночные самоубийства, – однако я знал, откуда на самом деле здесь взялась эта веревка.

К ней была привязана шина.

О случившемся в Нокнари я научился думать так, будто это произошло с кем-то незнакомым, и тем не менее какая-то часть меня навсегда застряла здесь. Пока я рисовал схемы в Темплморе и расслаблялся на диване в квартирке Кэсси, тот мальчик все раскачивался на шине-тарзанке, карабкался на стену, чтобы услышать смех, увидеть, как светловолосая голова Питера исчезает в лесу, как мелькают загорелые ноги.

Были времена, когда я верил – во многом с подачи полиции, журналистов и моих потрясенных родителей, – будто я счастливчик, мальчик, которого ужасная волна выбросила на берег, тогда как Питера и Джейми отлив унес прочь. Больше не верю. В каком-то смысле – а для меня события эти слишком мрачные и значимые, чтобы играть в метафоричность, – из того леса я так и не выбрался.

3

Про случившееся в Нокнари я никому не рассказываю.

С какой, собственно, стати? Это привело бы к бесконечным навязчивым расспросам о моих несуществующих воспоминаниях или к пропитанным сочувствием, но ошибочным выводам о моем психическом состоянии, а я не нуждаюсь ни в первом, ни во втором. Разумеется, о том, что случилось, знают мои родители, и Кэсси, и Чарли, мой друг по интернату, – он сейчас работает в коммерческом банке в Лондоне, мы с ним по-прежнему на связи – и еще Джемма, девушка, с которой мы встречались, когда мне было лет девятнадцать (мы много времени проводили вместе и много пили, она отличалась повышенной тревожностью, и я надеялся, что, рассказав ей мою историю, подогрею интерес ко мне). А больше никто.

В интернате я перестал представляться Адамом и оставил только второе мое имя. Не помню, кто это придумал, родители или я сам, но, по-моему, придумано неплохо.