Вавилонская башня

Все ж зерен несколько берет она учтиво:

Они почти без вкуса, вот так диво!

Безвкусные смакует и глотает

Те маленькие темненькие сферы.

Но вдруг на нёбе, в горле память оживает,

Теперь ей слышится сверх меры

Знакомый вкус земли, воды, чуть сладкий.

Во тьме своей он улыбнулся не украдкой!

…Старуха-мать тем временем ярится.

Гнев обуял ее: в ней сушь, в ней нету влаги,

Грудь как из кожи иль как из бумаги.

Вихрь соляной под юбками клубится.

Бредет она по свету, взор вперяет

В земные трещины, где волос корневой

Иссохнул.

Их яйца – без той ящерки живой,

Чьим перьям из пупырышек на коже

Уж не проклюнуться. В полях она как зной

Влачится, глину-пыль метя, утюжа.

Она во прах весь этот мир земной,

Пожалуй, обратит! Могуч и страшен,

Сей гнев ее, след юбок ее – прашен!

Взметает персть она с ужасным удовольствием,

Остатки влаги – из семян, костей и пашен —

Становятся для гнева продовольствием[29 - Перев. Д.

Пиппи Маммотт отдает это письмо Фредерике во время завтрака. Семья сидит за столом, из окна открывается вид на газон, за ним ров с водой, поля, лес. Лео ест яйцо всмятку, макая в него хлебные палочки. Оливия и Розалинда едят яичницу с ветчиной и свежие грибы – едят и похваливают. Найджел берет кастрюльку с электрической плитки – она стоит неподалеку на сервировочной тумбе – и кладет себе еще грибов, и тут Пиппи Маммотт приносит почту. Оставляет письма возле тарелки Найджела, два передает Розалинде и Оливии, одно Фредерике.

Письмо пухлое, Фредерика не сразу узнает почерк, понимает только, что он хорошо ей знаком. Потом, разобравшись, кладет сложенный лист со стихами рядом с тарелкой, думает и все письмо почитать после, когда останется одна. Но тут она ловит на себе взгляды – взгляд Пиппи, взгляд Оливии, – разворачивает письмо и читает, украдкой улыбаясь. Вернувшийся с грибами Найджел замечает эту улыбку:

– Ишь длинное какое.

– Старый приятель. – Фредерика не отрывается от письма.

Найджел берет чистый хлебный нож и вскрывает свои письма: надорвет конверт, разрежет, надорвет другой.

– Из кембриджских?

– Да.

– И что, хороший приятель? Друг?

– Да-да, не мешай, Найджел.

– Забористое, видно, письмо. Чего ухмыляешься?

– Я не ухмыляюсь. Там про преподавание в лондонских школах. Читай вон свои.

Найджел встает и снова идет к сервировочной тумбе.