Вендетта, или История всеми забытого

Мои притупленные горем чувства просыпались от летаргического сна отчаяния и вставали, словно поднятые по тревоге вооруженные до зубов солдаты. Былые любовь, жалость, милосердие и терпение были забыты. Что за дело было мне до всех этих проявлений мирской слабости? Что мне было до того, что истекавший кровью Христос после смерти простил своих врагов? Он никогда не любил женщину! Ко мне вернулись сила и решительность. Оставьте убийство и самоубийство простым рыбакам и старьевщикам как отдушину для их слепой и грубой ярости, когда они задеты за живое.

Что же до меня, зачем мне осквернять фамильный герб банальным и вульгарным преступлением? Нет-нет, месть потомка рода Романи должна свершиться со спокойной уверенностью и полной рассудительностью: никакой спешки, никакой плебейской ярости, никакой дамской экзальтации, никакой суеты и волнения.

Я медленно расхаживал взад-вперед, обдумывая каждый поворот зловещей драмы, в которой решил сыграть главную роль от поднятия до падения черного занавеса.

Мысли мои прояснились, дыхание сделалось ровнее, нервы постепенно успокоились. Мысль о том, что я намеревался сделать, успокаивала меня и остужала разгоряченную кровь. Я сделался совершенно невозмутимым и собранным. Я больше не сожалел о прошлом – что мне скорбеть об утраченной любви, которой у меня никогда не было? Они даже не дожидались моей предположительно скоропостижной кончины. Нет! Уже через три месяца после свадьбы они начали меня дурачить и целых три года предавались своим преступным любовным утехам, в то время как я, слепой мечтатель, ничего не подозревал. Только теперь я осознал глубину нанесенной мне раны: я оказался человеком, горько заблуждавшимся и жестоко обманутым. Справедливость, здравый смысл и самоуважение требовали того, чтобы я в полной мере наказал жалких обманщиков, водивших меня за нос. Страстная нежность, которую я испытывал к жене, исчезла – я изгнал ее из сердца, как вырвал бы занозу из тела, и отшвырнул прочь с тем же отвращением, с каким отбросил невидимую тварь, что вцепилась мне в шею в склепе. Глубокая и теплая дружба, которая годами связывала нас с Гвидо, заледенела до самого основания, и на ее месте выросла не ненависть, а безмерное и безжалостное презрение. Во мне возникло столь же сильное презрение и к самому себе, когда я вспомнил безумную радость, с которой спешил – как мне тогда казалось – домой, словно Ромео, исполненный любовного пыла и страстного предвкушения.