Война роз. Книга 2. Троица

Иногда ему случалось краем уха слышать в свой адрес нелестные словеса вроде «французский павлин», но на подобные шуточки английской челяди он и ухом не вел. Яркие цвета поднимали ему настроение и хоть как-то разнообразили вынужденный досуг. О подаваемой на стол еде виконту не хотелось и думать. В целом понятно, что англичане для этого наняли повара-француза; ясно и то, что сей мужлан питал к своим соотечественникам явную нелюбовь. Иначе чем можно объяснить ту преснятину, что изо дня в день подавалась к столу (при мысли об этом виконт непроизвольно передернул плечами).

Медленно, словно похоронная процессия, тянулись часы. Все свои официальные бумаги виконт уже давно прочел и перечел во всех деталях. В зыбком свете свечей он наконец приступил к изучению серовато-коричневой книги, испещренной его пометками и замечаниями. «Государь» Никколо Макиавелли – этот трактат с некоторых пор входил у виконта в число любимых. Церковь это сочинение, конечно же, порицала. В ее перечне запрещенных книг – пресловутом «Индексе» – значились чуть ли не все сколь-либо заметные и интересные книги.

Виконт Гаско давно вменил себе за правило выбирать чтение исключительно из «Индекса», черпая в тех запретных плодах человеческой мысли силу духа и окрыляющее вдохновение, – таковы были идеи и мысли, изложенные в про`клятых святошами томах. Изначальная обложка «Государя» была, разумеется, содрана и сожжена, а пепел осмотрительно разворошен, чтобы ни одна взыскующая рука не могла указать на то, чем эти угли некогда были. Нынешняя грубая, в пятнах вина и воска обертка из кожи – увы, печальная необходимость в век, когда человек, полыхая злобным восторгом, изобличает и доносит хозяевам на ближнего своего.

Это запретное занятие оказалось в конечном счете прервано вторжением – столь же неожиданным, сколь и долгожданным. За минувшие дни Гаско уже привык к раскатистым ударам колокола, отмеряющего здесь каждый час и полчаса, – медно плывущий звук, вырывающий из сна и не менее пагубно действующий на пищеварение, чем вид задохликов-голубей, жалко лежащих на подаваемом к столу блюде.

Притерпевшись к этому бою, виконт уже успел утратить чувство времени (знал лишь, что час весьма поздний), а потому слегка оторопел, когда в комнату без стука вдруг влетел «конюх» (так Гаско прозвал того пахнущего конюшней слугу) и с порога торопливо сообщил:

– Виконт Гаскор, вас вызывают!

Бог судья тем, кто коверкает твое гордое имя. Гаско не выдал раздражения: что взять с этого простофили.