Ворон

Легко догадаться, что мысль о бюсте была подсказана представлением о птице. Бюст именно Паллады был выбран, во-первых, вследствие его соответствия учёности героя, а во-вторых, и вследствие звучности самого слова Паллада.

В середине поэмы я также воспользовался силою контраста с целью сделать ещё более резким впечатление финала. Так, я придал вступлению ворона фантастический характер, даже почти смешной, насколько по крайней мере позволял мне самый сюжет:

Огромный ворон пролетел

Спокойно, медленно –    и сел

Без церемоний, без затей,

Над дверью комнаты моей

В двух следующих строфах план ещё более обнаруживается:

И этот гость угрюмый мой

Своею строгостью немой

Улыбку вызвал у меня.

Старинный ворон! молвил я.

Хоть ты без шлема и щита,

Но видно кровь твоя чиста,

Страны полуночной гонец!

Скажи мне, храбрый молодец,

Как звать тебя? Поведай мне,

Каков твой титул в той стране,

Откуда ты пришёл сюда?

Он каркнул: – Больше никогда.

Я был не мало изумлён,

Что на вопрос ответил он.

Конечно, глупость он сказал,

И скорбь мою не разогнал,

Но кто же видел из людей

Над дверью комнаты своей,

На белом бюсте, в вышине,

И на яву, а не во сне,

Такую птицу пред собой,

Что? знает наш язык людской

И, объясняясь без труда,

Зовётся: Больше никогда?!

Подготовив таким образом эффект развязки, я тотчас же заменяю фантастический тон глубоко серьёзным: эта замена начинается со следующей затем строфы:

Но ворон был угрюм и нем:

Он ограничился лишь тем,

Что слово страшное сказал, и т.

С этой минуты мой герой уже не шутит; он даже не находит ничего фантастического в поведении ворона. Он говорит о нём, как о «худом, уродливом пророке, печальном вороне древних дней», который пронизывает его глазами, полными огня. Это душевное смущение героя и возбуждённое состояние его воображения имеет в виду подготовить такие же явления в самом читателе, и настроить его сообразно духу развязки, которая теперь наступает насколько возможно быстро и непосредственно.

Когда на последний вопрос героя, найдёт ли он свою возлюбленную в раю, ворон отвечает: «больше никогда!» – то поэма, собственно говоря, в своей самой простой фазе, в смысле обыкновенного рассказа, могла бы считаться оконченною. До сих пор всё оставалось в пределах объяснимого и реального.