Гордость и страсть

– Ну? – осведомился он.

– Мне, подобно большинству людей, это занятие кажется в высшей степени занимательным, ваша светлость.

Вскинув голову, он испытующе рассматривал ее, сузив глаза, словно изучал новую разновидность букашки, приколотой к фетровой подставке булавкой для галстука.

– Не похоже. Вы просто присоединяетесь к ним, поскольку это непременное условие подобных собраний, так положено в вашем кругу. Сердцем, я думаю, вы никогда не вовлекаетесь в это.

Она вспыхнула, но заставила себя держаться твердо и спокойно.

– Тогда зачем вы спрашивали меня в первый раз?

– Единственно ради того, чтобы составить более правильное представление о вас, леди Люси. Вы так многогранны, что становится интересно, какая вы на самом деле. Если, конечно, вы об этом знаете.

– Ваша светлость, вы слишком вольны в своих предположениях.

– Невыносим, не так ли? – с улыбкой заметила Элизабет, устремляя взгляд в сторону Сассекса. – Ты не учтив, братец.

– Извините. Просто трудно представить себе, что вы радуетесь неудачам других.

Веселитесь, рассказывая про несчастья и недальновидность? Вы слишком добросердечны для этого.

Она фыркнула, презирая его за стремление заставить ее признать то, чего она вовсе не хотела за собой признавать. Он заглянул за выставленный ею щит равнодушия, увидел беззащитно-мягкое нутро, которое она прятала от всех. Меньше всего Люси хотелось, чтобы он знал о ее мягкости, доброте и ранимости. Уж лучше бы он видел в ней высокомерную светскую даму, чем слабую женщину.

Непростительно проявлять робость и чувствительность, когда появляешься в свете. Это так же опасно, как раненой газели очутиться среди львов, тут же окажешься поваленным на землю и жадно разорванным на куски. Намного предпочтительнее обзавестись толстенной шкурой носорога и его свирепым нравом.

Видимость непробиваемой светской дамы была ее излюбленной и часто используемой защитой. То, что его светлости удалось пробить щит, весьма огорчительно. Видеть в нем человека, для которого не составляет труда заглянуть в ее мир, поистине пугающе.

Ей никогда не приходилось ни с кем делиться заветным с тех пор, как исполнилось двенадцать, даже Томасу не открылась ее душа.

– Я прав, не так ли? – низким, хрипловатым голосом спросил он.

Это прозвучало так, словно в комнате не было никого, кроме них двоих, словно он забыл о присутствии сестры и Изабеллы. Он казался слишком близким, а это совсем не то, чего она хотела.