Дом бьющихся сердец

Хочешь еще раз на нее взглянуть?

Я вскидываю брови, глядя на Лора.

По-моему, ты впервые попросил разрешения проникнуть в мое сознание.

Он откладывает столовые приборы и ждет моего ответа – я киваю.

«Рыночная таверна» расплывается, но не исчезает, а наоборот, светлеет. Сквозь оконный проем густыми лучами падает солнечный свет, освещая бледно-серый камень и пылинки в воздухе, от чего они блестят, подобно мишуре.

Слышится женский смех, от которого у меня по коже бегут мурашки: он кажется отдаленно знакомым.

Спиной ко мне сидит женщина, каштановые локоны с рыжим отливом ниспадают до самого копчика.

Я, призрак в памяти Лоркана, подхожу ближе и останавливаюсь у стола, за которым она сидит с множеством женщин и мужчин. На лице черные полосы и черное перо на щеке, как у всех воронов, кроме Бронвен. Может, чернила не держатся на ее поврежденной коже? Я отбрасываю мысль: времени слишком мало, а изучить нужно слишком много.

Мой взгляд вновь приковывают глаза Зендеи: изогнутые коричневые брови и длинные ресницы, оттеняющие розовые радужки – такого оттенка не существует ни в Люче, ни в Неббе, ни даже в Глейсе.

Я не унаследовала ее цвета глаз, но он наслоился на мою синеву, придавая радужкам фиолетовый оттенок, который всегда привлекал внимание фейри.

Тон кожи у меня тоже другой – персиковый, как у отца, у нее же более экзотический – полированный оливковый оттенок, напоминающий запекшуюся землю.

Похоже, единственная черта, которая досталась мне не от родителей, это форма лица.

У Зендеи – идеальный овал, а у отца – идеальный квадрат. Мое же? Нонна называет его сердцевидным из-за заостренного подбородка и высоких скул. Раньше я считала, что пошла в мамму, Агриппину, поскольку у нее такая же форма лица. Очевидно, что нет.

Я отгоняю печаль, которая охватывает сердце при мысли о тайне моего происхождения, и сосредотачиваюсь на оконце, в которое Лоркан позволяет мне заглянуть.

Губы Зендеи, полные и розовые, раскрываются в улыбке, настолько яркой, что она кажется фантастической.

Сердце сжимается от ее радости, затем сжимается еще сильнее от мелодии ее смеха. Хотелось бы знать, смеялась ли она хоть раз за последние два десятилетия? Знать, жива ли она?

Взгляд привлекает подвеска в виде перламутровой ракушки, лежащая в ложбинке между ключицами. Сама ракушка белая, а кончик рыжий.

Мама встает, одной рукой опираясь о стол, другой придерживая живот – заметно выпирающий.