Домби и сын

Ну-ка, сними их!

Флоренс повиновалась торопливо, насколько это позволяли ее дрожащие руки; при этом она не сводила испуганных глаз с миссис Браун. Когда она избавилась от всех принадлежностей туалета, упомянутых этой леди, миссис Браун осмотрела их не спеша и как будто осталась вполне довольна их качеством и стоимостью.

– Гм! – сказала она, окидывая взглядом хрупкую фигуру ребенка. – Больше я ничего не вижу, кроме башмаков. Мне нужны эти башмаки, мисс Домби.

Бедная маленькая Флоренс сняла их не менее поспешно, искренне радуясь, что нашлось еще одно средство ублаготворить Добрую миссис Браун.

Затем старуха извлекла какие-то лохмотья из-под кучи тряпья, которую она для этой цели разворошила, а также детскую накидку, совсем изношенную и старую, и измятые остатки шляпы, выуженной, вероятно, из какой-нибудь канавы или навозной кучи. В это изысканное одеяние она приказала Флоренс нарядиться, а так как такие приготовления, казалось, предшествовали освобождению, девочка повиновалась, пожалуй, с еще большей готовностью.

Торопясь надеть шляпку, – если только можно назвать шляпкой то, что скорее походило на подушку, которую подкладывают при переноске тяжестей, – она зацепилась ею за свои густые волосы и не сразу могла отцепить ее. Добрая миссис Браун схватила большие ножницы и впала в состояние странного возбуждения.

– Почему ты не оставила меня в покое, – сказала миссис Браун, – когда я была довольна? Ах ты дурочка!

– Простите.

Не знаю, чем я виновата, – задыхаясь, промолвила Флоренс. – Я ничего не могла поделать.

– Ничего не могла поделать! – вскричала миссис Браун. – А как по-твоему, что я могу поделать? Ах, Боже мой, – продолжала старуха, с каким-то злобным наслаждением ероша ее локоны, – всякий на моем месте снял бы их прежде всего.

Флоренс почувствовала облегчение, узнав, что не на голову, а только на волосы посягает миссис Браун; она не стала ни сопротивляться, ни умолять и только подняла свои кроткие глаза на это доброе создание.

– Не будь у меня прежде дочки – теперь она за океаном, – которая гордилась своими волосами, – сказала миссис Браун, – я бы срезала все до последнего завитка. Она далеко, далеко! Охо-хо! Охо-хо!

Завывание миссис Браун не было мелодическим, но, сопровождаемое неистовой жестикуляцией, оно вещало о жгучем горе и заставило затрепетать сердце Флоренс, которая испугалась еще больше.