Живые тени

Цветы, звери, домики, корабли, луна, звезды… Что именно хотело это покрывало поведать о его матери, Джекоб так никогда и не разгадал. Они часто лежали на нем втроем, и она читала им книжки. Дедушка рассказывал сказки про колдуний и фей, – он вырос в Европе, и эти истории сопровождали его детство. За зеркалом Джекоб повсюду встречал родичей этих существ. Истории матери пришли из Америки. «Всадник без головы», «Джонни Яблочное Зернышко», «Брат волк», «Волшебница» и «Великан-сенека». На их след за зеркалом Джекоб пока не напал, но был уверен, что их там видимо-невидимо, как и обитателей дедушкиных сказок.

На ночном столике матери стояла фотография, сделанная внизу, в парке: мама, Джекоб и Уилл. Мама выглядела очень счастливой. И очень молодой. Этот снимок сделал отец. К тому времени он уже, видимо, знал о зеркале.

Джекоб смахнул пыль со стекла. Такая молодая. И такая красивая. Чего же она не смогла дать отцу, что он ушел от нее на поиски? Как часто в детстве Джекоб задавал себе этот вопрос… В уверенности, что это она во всем виновата.

И он злился на нее. Злился за ее слабость. Злился, что она так и не разлюбила отца и продолжала ждать его вопреки всякому здравому смыслу. Может быть, она надеялась, что однажды старший сын найдет его и приведет к ней? Не эту ли мечту лелеял он втайне столько лет? Что он в один прекрасный день возвратится домой с отцом и сотрет печаль с лица матери?

За зеркалом существуют особые часы, способные останавливать время. Джекоб очень долго разыскивал такие волшебные песочные часы для императрицы.

В Ломбардии крутилась карусель, превращавшая детей во взрослых, а взрослых – опять в детей, а у одного вельможи из варягов имелась музыкальная шкатулка, переносившая в прошлое всякого, кто заведет ее механизм. Джекоб часто спрашивал себя, неужели и вправду это могло изменить ход вещей, или в итоге человек поступил бы точно так же, как сделал это однажды: отец снова и снова стал бы исчезать за зеркалом. Джекоб последовал бы за ним, а Уилл с матерью остались одни.

Джекоб, прекрати! Близость собственной смерти делает человека сентиментальным.

Все последние месяцы ему казалось, будто кто-то вновь и вновь швырял его сердце в плавильную печь, словно оно было слитком металла, не желавшим принимать должную форму. Если бутылка окажется такой же бесполезной, как яблоко и источник, значит ничего сделать нельзя и уже очень скоро от него, как и от матери, останется только фотография в запыленной серебряной рамке.