Зеленые тени, Белый Кит

– Разумеется! Только чертова лошадь встала на дыбы из-за автомобильного клаксона. Я подлетел на милю. Теперь все в порядке. Без всякого предупреждения полететь наземь и корчиться от боли, когда спина и так болит. Не хотелось бы тебя пугать, малыш.

– Я и так напуган, Джон. Если ты помрешь, мне конец!

– Трогательные чувства. Ты же у нас твердокаменный оптимист. Пообещай, что меня не свалит на свадьбе пляска святого Витта.

– Черт, да ты готов пойти на это, лишь бы все глазели только на тебя.

– Почему бы и нет? Возьми такси, встречай меня вечером в аэропорту, по дороге расскажешь эпизод с огнями святого Эльма.

– Какие еще костыли, Джон?

– Да тише ты! Рики в комнате?

– Она вышла открыть дверь. Постой-постой…

Рики стояла в коридоре, глядя на листок бумаги. Ее лицо было белее снега, а из глаз капали слезы. Она подошла и протянула мне листок.

Голос Джона произнес:

– Я слышу, кто-то плачет.

– Да, Джон. – Я прочитал записку: – «Альма Кимбалл О’Рурк упала сегодня с лошади. Она скончалась на месте. Лошадь пристрелили».

– Боже мой, – сказал Джон за пятьсот миль отсюда.

– Она была женой начальника килдарской охоты? – спросил я.

– Да, именно так, – тихо сказал Джон.

Я дочитал записку:

– «Похороны послезавтра. Все охотники будут присутствовать».

– Боже, – пробормотал Джон.

– Значит… – начал было я.

– …охотничья свадьба отменяется, – заключила Рики.

Джон услышал эти слова и сказал:

– Нет-нет. Всего лишь откладывается.

Майк привез меня в Дублин, чтоб найти Тома, снявшего номер в отеле «Рассел». Они с Лизой поссорились и по этому поводу тоже. Он хотел остаться с ней у Хьюстонов. Но католики и протестанты, сказала она, не теряли бдительности. Так что Тому до церемонии бракосочетания полагалось жить в отеле. К тому же из своего номера в Дублине ему было бы удобнее играть на бирже. На этом и порешили. Том поселился в гостинице.

Я нашел Тома в вестибюле. Он отправлял почту.

Я без лишних слов протянул ему записку.

Последовала долгая пауза, после чего я увидел, как тонкие прозрачные внутренние веки на глазах Тома – глазах орла, ящерицы или большой кошки – опустились между нами. Не захлопнулись, как великие ворота Киева, но закрылись так же окончательно и бесповоротно. Звук, с которым его веки смыкались, пока глаза продолжали смотреть на меня, был ужасен своей бесшумностью.