Избранные произведения. Том 2

– Нехорошо уходить так, отец… Со скандалом… Почему не поговоришь толком, без крику?

Не в силах дольше удерживать слёзы, она уткнулась в отцовское плечо. Сулейман-абзы мягко погладил её по голове.

– Как сумел, дочка, так и сказал. Об остальном сами уж поговорите… толком.

– Я завтра же схожу к Матвею Яковличу. И Хасан ведь сходит… Только не сейчас. Сейчас его не пустит туда упрямство, самолюбие, а пройдёт время, сам же потянется к ним… прощения просить. Он ведь, отец, не такой уж чёрствый человек.

– Это, дочка, тебе виднее. Я не знаю. Ну ладно, будь здорова. Навещай нас. А то как бы и ты… Болото-то, оно засасывает. Смотри!

Бывало, и раньше Сулейман уходил вот так сгоряча, разругавшись. Но он не был злопамятен. Пошумев, стихал, как стихает, разряжается туча, погромыхав и пролившись дождём. И, если был прав, переживал глубокое удовлетворение, а неправ – раскаивался. Но на этот раз, хоть и выложил, не считаясь ни с чем, всё, что скопилось в душе, – никакого облегчения не почувствовал.

Наоборот, обида горьким комом застряла в горле, стесняя дыхание. А тут улица вдобавок, словно назло, почему-то тёмная сегодня. Под ногами какие-то ямы, рытвины. Несколько раз старик чуть не упал – оступался.

«Погоди, погоди, как же это получилось? Шёл по шерсть, а возвращаюсь сам стриженый… Неужто так?!»

В парадном его чуть не сбила с ног Нурия.

– Ослепла, что ли! – закричал и без того раздосадованный Сулейман. – Куда несёшься, точно котёнок, которому хвост подпалили?! Га?

– Машину встречать.

Марьям-апа плохо, – бросила Нурия, не останавливаясь.

Горький ком, застрявший в горле, вылетел, как пробка.

– Что ты говоришь!.. Давно? Гульчира дома? – крикнул он вслед дочери.

– Что толку в Гульчире… Абыз Чичи позвала.

И Нурия выскочила на улицу.

Вдали возникли два огонька, они быстро приближались. Ослеплённая ярким светом фар, Нурия вышла на середину улицы и подняла руку.

Машина остановилась, и Нурия снова юркнула в парадное.

Подхватив Марьям под руки, Иштуган с Гульчирой вели её по лестнице. Лицо у Марьям было бело, как бумага. Губы закушены, видно, чтоб стон не вырвался. Увидев свёкра, она смутилась, опустила голову. Из-за её спины послышался подбадривающий голос Абыз Чичи:

– Ничего, ничего, не торопитесь, дети, Аллах поможет.

Машина, загудев, отъехала. И остался Сулейман на тёмной улице один. А что это белеет в темноте? Ах, да, это платок на голове у Абыз Чичи.