Избранные произведения. Том 3

Лейтенант сел на мшистый валун, упёрся локтями в колени и, сосредоточенно о чём-то размышляя, закурил. Но вот он встал:

– Пора!

Они шли на юго-восток, затерянные меж пустынных сопок, упиравшихся мрачными, чёрными макушками в голубое небо. Вокруг – ни звука. Только ветер свистит в горах, окутанных синеватой дымкой, да изредка раздаётся грохот обвалов в мёртвых ущельях, похожих на дно высохшего моря. Лишь кое-где тянутся по камням хилые желтоватые ветви ползучей скрюченной берёзки.

Первые дни моряки были подавлены этим хаотическим нагромождением базальтовых скал, шифтовых плит с острыми краями и древних, замшелых валунов, напоминающих противотанковые надолбы.

Лили неистовые дожди, гремели водопады. Идти становилось всё труднее.

Краснов вспомнил пару прекрасных гаг, которых он видел ещё с лодки в расщелине скалы, и рассказал об этом голодным товарищам с запоздалым сожалением.

Они засыпали, но ненадолго, просыпаясь от мучительного голода. Однажды они заметили полярную сову.

Они шли почти босиком, – от обуви за эти дни остались жалкие опорки. Почти у всех опухли и кровоточили ноги.

Особенно страдал Захаров. Он сильно ушиб колено, спускаясь с кручи, и теперь еле тащился. Товарищи ему помогали чем только могли. Урманов нёс его автомат.

Сели отдохнуть. Захаров прислонился спиной к валуну и задумался.

– А ну, выше голову, – сердито сказал Верещагин, подходя к нему. – Рано раскис!

– Кто, я?! – быстро вскинув голову, сердито спросил Захаров. Его взгляд был полон огня, руки с такой силой впились в камни, что казалось, он раздавит их.

Верещагин улыбнулся:

– Вот это мне нравится. А то сидит опустив голову. Дай-ка осмотрю ногу.

Нога у Захарова распухла и кровоточила. Когда Верещагин начал её ощупывать, Захаров заскрипел зубами и отвернулся.

– Перелома нет. Вывиха тоже, – подбадривал Верещагин. – Просто сильный ушиб. Рану сейчас промоем и перевяжем.

На четвёртый день начал отставать Ломидзе. Щёки его заросли иссиня-чёрной щетиной, он казался старше всех, даже старше Шалденко, который мог, с его совсем светлыми льняными волосами, хоть неделю не бриться.

Никто не роптал, – после гибели лодки все эти лишения казались ничтожными.