Избранные произведения. Том 4

Она была настолько далека от сознания малейшей своей вины, что даже не пыталась оправдываться.

– Джагфар, ты и впрямь не знаешь, что говоришь. Идём, отдохни, завтра обо всём потолкуем, объяснимся…

– Объяснимся?.. Хватит, и без того всё ясно. Я круглым дураком был раньше! Поддался всяким твоим ласковым словечкам… Если я сейчас ничего не позволяю себе с другими, то знаешь…

– А я разве позволяю? Что взбредёт тебе в голову, то и болтаешь…

– Нечего на одно моё слово отвечать пятью словами! Ты сама прекрасно знаешь, о чём идёт речь.

Нет, словами не отделаешься!

– Это ложь, ложь, Джагфар! Если тебе что-нибудь наговорили, так это всего лишь грязная сплетня! – с глубокой горечью говорила Гаухар. – Наберись терпения, я всё тебе объясню.

– Не надо, не трудись. Ты мне уже не один, десять раз рассказывала. И я всё верил тебе. Да вот обжёгся на этом доверии. Теперь я никому уже не верю. Спасибо, добрые люди открыли мне глаза.

Джагфар, как бывалый игрок, не сразу выкладывал карты на стол, а по одной. Теперь уже ясно – кто-то насплетничал ему.

Обычно Джагфар не так доверчив к людям, но уж если поверит чему, то разубедить его очень трудно. Гаухар давно это знала. С дрожью в голосе она спросила:

– Кто открыл тебе глаза? Уж не Дидаров ли Исрафил?

– Это неважно. Со временем я и сам мог бы додуматься.

– Джагфар, не верь лживым словам чужих людей, – чуть не со слезами просила Гаухар. – Я верна тебе, всегда была верна…

Джагфар перебил:

– Помолчи! Сказал – не верю ни одному твоему слову, значит, не верю.

Объяснения длились целый вечер. В конце на разный манер повторялись одни и те же утомительные фразы: «Я тебе больше не верю!» Или: «Это ложь, клевета!»

Гаухар в первый раз ночевала в родном доме как в чужом. Не раздеваясь, не ложась в постель, она сидела недвижимо на краю кровати, ничего не видя, уставилась куда-то в угол. Если бы её спросили: «Что ты надумала? К какому пришла решению?» – она ничего не сумела бы ответить. Она не спала, но и не бодрствовала, её состояние походило на неглубокий обморок – мысли недвижимы, голова как бы одеревенела.

Надо же случиться такому, чтобы родной, близкий человек, которому ты веришь безгранично, за которого, если придёт такая минута, готова жизнь отдать, этот человек, ещё вчера являвшийся твоей опорой, – вдруг стал чужим, неузнаваемым, враждебным. Нет, это ужасно, это невозможно, этому нельзя поверить.

Светало очень медленно. В спальне, между двумя кроватями, на тумбочке, всё ещё мерцала лампа.