Изгоняющий дьявола

 Шекспира «Король Лир», двух других дочерей короля звали Корделия и Гонерилья. – Здесь и далее прим. пер.]. Да-да. Именно так. Готовься к худшему. Крис кисло улыбнулась воспоминанию. Она сделала глоток кофе, и ее взгляд снова упал на розу. На мгновение ее лицо приняло страдальческое выражение – печальные зеленые глаза на неприкаянном детском личике.

Ей вспомнился другой цветок. Сын. Джейми. Он умер давно, в возрасте трех лет, когда Крис была молодой и безвестной хористкой из кордебалета на Бродвее. Она поклялась, что больше никогда не отдаст никому свое сердце так, как когда-то отдала Джейми и его отцу Говарду Макнилу.

В конце концов, ее сон о смерти рассеялся вместе с паром, вившимся над кофейной чашкой. Крис оторвала взгляд и мысли от розы. Тем более что Уилли поставила перед ней сок.

И тут она вспомнила про крыс.

– Где Карл?

– Я здесь, мадам.

Мягкой кошачьей походкой Карл вышел из кладовой. Властный и вместе с тем почтительный. На подбородке порез от бритья заклеен кусочком бумажной салфетки.

– Да?

Высокий и мускулистый, с лысой головой и ястребиным профилем, он остановился возле стола.

– Карл, у нас на чердаке завелись крысы. Будет лучше, если вы купите мышеловки.

– У нас крысы?

– Я только что это сказала.

– Но на чердаке чисто.

– Значит, у нас там чистоплотные крысы.

– Нет крыс.

– Карл, я слышала их прошлой ночью.

– Может, это трубы, – рискнул возразить Карл. – Или половицы.

– Может, это крысы! Может, вы купите чертовы мышеловки и перестанете спорить?

– Да.

Пойду прямо сейчас, – ответил Карл, направляясь к входной двери.

– Не сейчас, Карл! Все магазины закрыты, – сказала Крис.

– Они закрыты, – укоризненно проворчала ему вдогонку Уилли.

Но Карла уже след простыл.

Крис и Уилли обменялись взглядами; затем, покачав головой, жена Карла вернулась к жарке бекона. Крис отпила кофе. Странно. Странный человек, подумала она. Как и Уилли, работящий. Преданный, предельно вежливый. И все же было в нем нечто такое, отчего ей становилось слегка не по себе.

Что именно? Легкий душок высокомерия? Нет. Что-то другое… У нее никак не получалось найти этому определение.

Энгстрёмы работали у нее вот уже почти шесть лет. И все же Карл оставался этакой маской – говорящим, дышащим, непереводимым иероглифом, на негнущихся ногах выполняющим ее поручения. Впрочем, за этой маской что-то двигалось. Ей было слышно, как тикает некий внутренний механизм – наверное, совесть.

Скрипнула, открывшись, входная дверь.