Арлекин

– Многие пристают: продай и продай, – пояснил довольнехонько, – а я считаю, что не зря выложил франки в Дакаре. Часики эти – для водолазов. Отменная упаковка – горя не знаю.

Я захохотал и свалился на спину.

– Ты… чего? – Он вытер лицо, скомкал полотенце и бросил, ловко угодив в раскрытую сумку.

– Обниматься будем? Сто лет не виделись, а?!

– Широк ты стал, Федя, – он присел и похлопал меня по спине, – широк ты, Федя, как многоуважаемый министерский шкаф. Боюсь, не обхватить.

«Эге, майн либер Арлекин, да ты, кажись, обижен! Ну и мне поделом – мог бы давно письмецо черкнуть, если уж не удосужился приехать до сего дня…»

– Выходит, знал, что я в Москве?

– Слухами моря полнятся, а земля – и подавно… Повидаться? Или по делу завернул? Ну… куда-нибудь по-соседству.

– К тебе, Володя, к тебе но, увы, всего на два дня.

– Красотуля обрадуется. Вот с ней и обнимешься, Федя! – засмеялся и подмигнул: – А меня-то зачем тискать?

– Ах, Красотуля, Красотуля… Ну, как она? По-прежнему с тебя пыль сдувает?

– Намекаешь на лысину?

– Когда ж ты облез, капитане?

– Как вышел на пенсион – так и слизнуло.

Последнее время жил я в Приморске. Устроился в театр. Числился машинистом сцены, но являл собой как бы пожарную вахту, приглядывал за дымокурами и порядком. Тихая, сонная жизнь за кулисами, и начал я от той жизни стремительно лысеть. Тогда и скомандовала Красотуля поворот «все вдруг».

– А почему не ТУДА? Не потянуло в наши края?

– Ты, Федя, бывал в наших-то?

– Да как-то не получилось…

– А у меня получилось! Там, Федя, сейчас курорты да санатории, бары да кафетерии, завсегдатаи особого рода, суета сует и всяческое занудство.

На сезон, может, тебя хватит, а для постоянной гавани… Мы вот здесь нашли свое, нужное. Во-первых, совхоз. Посильная работа пенсионеру не возбраняется. И море рядом. Вроде как тихая заводь с лягушатами, усмехнулся, кивнул на мальцов, шнырявших по пляжу. – Внучат, Федя, считают по осени, а моих только осенью и привозят…

«Не зная гор-ря, горря, гор-ря!.

.» – снова грянуло наверху.

– Вот черти… Даешь децибелы, и никакого уважения к старичкам, настроившимся на воспоминания! – Арлекин запрокинул лысину и недовольно уставился «на исподнее» танцплощадки.

Хотя язык мой не поворачивался называть друга довоенным именем-прозвищем, я видел сейчас прежнего Арлекина: глаза с прищуром, усмешка на губах, готовая превратиться и в улыбку, и в ядовитую ухмылку. Вообще-то он всегда выглядел самоуверенным.