Император для легиона

– Что ты имеешь в виду? – спросил Скавр, удивленный заключительными словами жреца.

Нейпос в замешательстве почесал голову. У него не было возможности бриться, и его макушка стала покрываться волосами.

– К чему скромничать? – сказал он. – Разумеется, только человек большой души мог позволить солдату, изгнанному из императорской гвардии, восстановить уважение к самому себе.

– О чем ты говоришь? – начал Марк и вдруг остановился на полуслове. Он вспомнил. Вспомнил двух часовых, которых обругал за то, что они заснули на посту перед личными покоями Маврикиоса.

Старший из этих двоих был… Блемидес. Припомнил трибун и невероятную наглость, с которой врал Блемидес, когда его допрашивали, как он пытался переложить всю вину на Марка. После такого трудно было предположить, чтобы он питал добрые чувства к римлянам. А это означало…

Скавр позвал часового.

– Найди проводника и приведи его ко мне. Ему придется ответить на кое-какие вопросы.

Легионер выбросил вперед руку со сжатым кулаком в традиционном римском салюте и отправился выполнять приказ.

Нейпос и Сенпат Свиодо уставились на Скавра.

– Значит, на самом деле ты не очень-то доверял Лексосу, да? – спросил жрец.

Сделав вид, что не замечает его разочарования, Марк ответил:

– Доверял? Нет, не очень. По правде говоря, после всего, что случилось за последние месяцы, я напрочь забыл о существовании этого мерзавца. Но почему ты не сказал мне о нем еще неделю назад?

Нейпос с сожалением развел руками:

– Я полагал, что ты узнал его и простил.

– Великолепно, – пробормотал трибун. Такая забывчивость командира может дорого стоить его солдатам. Тревога Скавра превратилась в уверенность, когда он увидел, что часовой возвращается один.

– Ну?! – рявкнул он, не сумев скрыть свой гнев.

– Прости, командир, я нигде не мог его найти, – ответил легионер удивленно – в отличие от Гая Филиппа, трибун обычно не срывал свое плохое настроение на солдатах.

– Ну вот, дело сделано, – сказал Марк с отвращением и хлопнул себя кулаком по бедру.

Только абсолютный идиот мог привести в отряд такого человека.

Теперь, когда Блемидес исчез, стало ясно, что его месть была тщательно продумана заранее.

То, что он сразу не узнал Блемидеса, наполнило трибуна отвращением к самому себе. Он терпимо относился к чужим ошибкам – в конце концов, людям свойственно ошибаться, однако собственные промахи наполняли его гневом еще более жутким, чем тот, что он выплескивал на врагов во время боя.