Искусство игры в дочки-матери

– Но я нарвала вам свежих цветов. Зимний жасмин, любимый цветок твоей мамы. Он чудесно пахнет.

– Пикль и Хьюго не едят жасмин, – нахмурилась Шарлотта. – От него у них разболятся животы, – добавила она, окончательно ставя Грейс в тупик. – Я помогу маме с чемоданами, – продолжила она уже на полпути к двери, пока Грейс пыталась разгадать смысл ее слов и гадала, кто из них сошел с ума. Скорее всего, та, кому стукнуло семьдесят два. – Мы привезли много вещей, но это не значит, что мы останемся здесь надолго.

«Останемся».

В этом слове звучал намек на перманентность, который взволновал Грейс до глубины души, и она старалась не обращать внимания на то, что оно было использовано с частицей «не».

Джонатан тоже не остался с ней насовсем. Только до тех пор, «пока смерть не разлучила их». Но это нельзя было поставить ему в вину.

Умереть и уйти – две абсолютно разные вещи, но когда остаешься одна, тебе кажется, что последствия ощущаются одинаково.

Нет. Когда люди уходили, они еще могли вернуться. Как Амелия.

Амелия и Шарлотта. Но Джонатан не мог вернуться домой; не мог согреть ее замерзшие пальцы ног своими ногами, когда они лежали в постели. И уже никогда не сможет.

Утрата была слишком тяжела, чтобы думать о ней, и Грейс пошевелила пальцами ног. С ними все было в порядке. В эти дни она просто надевала носки в постель.

Практичность.

Это было ее решение.

В один прекрасный момент просто понимаешь, что пролитыми слезами горю не поможешь. И нужно отодрать себя от пола ванной комнаты и идти полоть розы в саду.

Грейс направилась на кухню и занялась картошкой, метнув в совершенно не вегетарианскую курицу укоризненный взгляд.

– Глупая птица, – пробормотала она. Впрочем, теперь, когда с ней жила ее дочь, придется перестать разговаривать с самой собой, решила она.

А потом улыбнулась.

Курица не имела значения.

Ее семья была дома.

Амелия села на край односпальной кровати, на которой она никогда больше не планировала спать, и посмотрела на стопку васильково-синих полотенец, аккуратно сложенных для нее матерью.

Они выглядели подозрительно плоскими, как будто их гладили. Кровать была маленькой. Да и вся комната, казалось, уменьшилась в размерах: потолок стал ближе, полки ниже. Она слышала, как на кухне, где виновато запекалась курица, суетится ее мать, в то время как ее внимательная дочь накрывает на стол, звеня столовыми приборами.

Запах жареной курицы вызвал в памяти образ отца. Она почти не ела жаркое с тех пор, как его не стало.