Кишот

Детство превратилось в историю, которую она могла рассказать на званых обедах, историю о ханжестве и двойных стандартах в среде так называемой свободомыслящей индийской интеллигенции. Она решительно оставила его в прошлом и построила свою собственную жизнь. На самом деле ее старая жизнь никуда не исчезла, а продолжала жить внутри нее, как тромб в кровеносном сосуде. Однажды он может оторваться, попасть ей в сердце, и она умрет.

После смерти родителей все заботы легли на ее плечи, поскольку она была их наиболее приземленным ребенком, которому следовало справляться со всем, с чем приходилось справляться – кропавший же второсортные шпионские романчики Брат, очевидно, был слишком большим Художником, чтобы привлекать его к таким заботам, – и после того, как она в одиночку со всем справилась – устроила родителям достойные похороны, решила вопросы с имуществом, нашла надежных покупателей для “Зайвар бразер” и “Антикварной кондитерской” и с размахом устроила поминки, на которых цвет бомбейского общества, кружась в танцах, рассказывал о Ма и Па смешные истории, то есть все было так, как понравилось бы родителям, – после этого она устроила то, что Брат, как по-настоящему недалекий человек, назвал “злодейским дележом”; тогда-то он и позвонил ей в последний раз и сказал то, что нельзя простить.

– Можешь объяснить мне, что это вообще?

– Ты о чем?

– О сумме, которая сейчас поступила ко мне на счет.

– Твоя доля.

– Доля чего?

– Ты сам знаешь. Всего.

– Моя доля от чаевых, что они оставляли в отелях? Моя доля от разбитой тобой свинки-копилки? Моя доля от мелочи в их карманах? Моя доля от продажи радиолы? Моя…

– Это твоя половина от стоимости их имущества.

– А твоя половина сколько составила, я могу узнать? Девятьсот пятьдесят процентов?

– Я так понимаю, ты хочешь меня в чем-то обвинить?

– Разумеется. У них были бриллианты, а ты прислала мне деньги, как за орехи.