Король Аттолии

 – Не сомневаюсь, он едет домой подправить бухгалтерские отчеты. Впрочем, неважно. Ошибка уже зафиксирована, а что написано пером, не вырубить топором.

– А если он уже признался королеве?

– Если бы он признался королеве, мы бы об этом уже услышали. Ты ведь помнишь, что? в прошлый раз случилось с человеком, решившим обмануть королевское казначейство?

* * *

В королевской постели больше не было змей, а в его еде – песка. На этот счет приняли меры гвардейский капитан и секретарь архивов. Издевательства стали более утонченными.

Еда, доставляемая королю, – а он имел привычку обедать в одиночестве, если не считать назойливой свиты, – всегда была приготовлена так, чтобы человеку с одной рукой было невозможно с ней справиться. Король изо всех сил старался скрыть свое увечье, а лакеи прилагали все силы, чтобы подчеркнуть его. Если королю был нужен нарезанный хлеб, приходилось об этом просить. А если он упрямо отказывался просить, то Седжанус или Хиларион рассыпались в деланых извинениях за то, что забыли его нарезать. Дважды король запирался у себя в комнате. И оба раза разрешал остаться только Костису.

Лакеи, при всей своей наигранной беззаботности, в часы изгнания бродили по внешнему коридору и обливались холодным потом при мысли о том, что сюда может случайно зайти королева. Она, несомненно, знала, что король прогоняет свиту с глаз долой, но предпочитала смотреть на это сквозь пальцы. Однако, если она увидит, как они всей толпой бесцельно бродят по коридорам, все может измениться.

– Ее величество должна делать вид, что поддерживает короля, – напомнил приятелям Седжанус. – А иначе она разрешала бы нам злить его сколько душе угодно.

* * *

Однажды, в один из редких вечеров, когда Костис не стоял в карауле и не спал, к нему зашел Арис. Друзья сидели и болтали.

– Наверно, до конца своих дней, – ответил Костис на вопрос Ариса о том, долго ли, по его мнению, придется ходить в лейтенантах. – И погибну, вероятнее всего, от скуки.

Он лежал в позе неизбывной апатии, закинув ноги на подушку и слегка свесив голову с края короткой койки, и глядел в потолок.

На лице застыло недовольство, которое ему приходилось тщательно скрывать в часы службы.

– Значит, ты думаешь, что тебя повысили уже навсегда?

Костис поразмыслил:

– Нет. Вряд ли он взаправду хочет оставить меня в лейтенантах. Все это притворство и насмешка, а не настоящее повышение. По-моему, рано или поздно ему это надоест, и меня низложат обратно во взводные.