Король Аттолии

Он прекрасно понимал: когда дело доходит до пыток, Истина, с самого начала никому особо не интересная, становится совсем не нужна.

* * *

Он подошел к окну и окинул взглядом казарму, скрытую в тени. Вскоре затрубят предвечерние горны, сменится караул. Ему положено быть на городской стене. За спиной звякнули кольца шторы, прикрывавшей дверь. Костис обернулся, чтобы встретить людей, которые отведут его во дворец.

Стражников не было. В дверях стоял король. Верховный правитель всех земель Аттолии, помазанный на царство жрецами и жрицами, признанный отец народа, повелитель баронов, которые один за другим присягнули ему на верность, бесспорный и абсолютный властелин всей страны.

– Другие на твоем месте преклонили бы колено, – произнес король, и Костис, застывший как громом пораженный, запоздало рухнул. Следовало бы еще и опустить голову, но он не мог отвести глаз от королевского лица. И только ответный взгляд повелителя вывел его из забытья.

Король шагнул к столу, и Костис уголком глаза разглядел у него в руке кувшин. Один палец продет сквозь ручку, другие – сжимают две чаши. Король поднял их к столу, поставил сначала кувшин. Легким взмахом подкинул одну из чаш в воздух и, пока она крутилась, осторожно опустил вторую на стол. Поймал первую на лету и аккуратно установил рядом. Двигался он небрежно, как будто такое жонглирование было у него в крови. Тем не менее к этому приходилось прибегать вынужденно, потому что рука у короля была всего одна.

От стыда Костис закрыл глаза. Все события этого дня, казавшиеся кошмарным наваждением, вдруг нахлынули с невыносимой отчетливостью, о которой красноречиво говорила отметина возле королевского рта. На ней ярко отпечаталась каждая костяшка кулака Костиса.

Эвгенидес заговорил:

– Не далее как два месяца назад ты клялся всей своей жизнью защищать меня и мой трон. Разве не так?

Костис обмяк, словно тряпичная кукла:

– Так.

– Может быть, это некий неведомый мне аттолийский ритуал? Мне полагалось защищаться?

У него всего одна рука. Как он мог защититься от человека намного выше и тяжелее его, а главное – от человека без травм?

– Прошу вашего прощения.

Эти слова были данью вежливости. В такой ситуации они прозвучали неестественно даже для ушей самого Костиса, а король лишь коротко невесело рассмеялся:

– Мое прощение, Костис, не пустая любезность.