Костяные часы

К ушам будто приклеили наушники, и в одном ухе звучит: «На самом деле ничего не происходит», а в другом: «Все происходит на самом деле», и эти фразы повторяются бесконечно с максимальной громкостью, но все это не мешает четко разобрать каждый звук, когда Раймс очень тихо произносит:

– А у тебя бывают дни, когда так радуешься жизни, что хочется… – он поворачивается ко мне, – выть на солнце? Так, на чем мы там остановились? А, я выдавливал из тебя жизнь… – Раскрытой ладонью он подталкивает ко мне воздух, а потом воздевает руку, и меня прижимает к стене, и невидимая сила тянет меня к потолку, пока я не ударяюсь о него головой.

Раймс вскакивает на подлокотник дивана, будто тянется ко мне с поцелуем; я пытаюсь его оттолкнуть, но мне заводит руки за спину, и теперь в легких снова нет воздуха. Глаз Раймса внезапно наливается багрянцем, словно в глазном яблоке лопнул сосуд. – Си Ло, видимо, унаследовал братскую любовь Джеко к тебе, что меня вполне устраивает. Твоя смерть не вернет погибших анахоретов, но хорологи теперь перед нами в кровном долгу, а он платежом красен. Так что прими это к сведению.

В глазах у меня темнеет, страшная боль в голове заслоняет все остальное, и…

Изо рта Раймса высовывается острый кончик языка.

Окровавленный, металлический, в дюйме от моего носа. Что это? Нож?

Глаза Раймса закатываются, веки смыкаются, и я мягко сползаю по стене, а он, рухнув с подлокотника, ударяется затылком об пол. Лезвие ножа еще на пару дюймов высовывается изо рта, покрытое липкой белой слизью.

Отвратительное, мерзкое зрелище, но я даже закричать не могу.

– Повезло. – Иэн с трудом ковыляет по гостиной, хватаясь за стены и мебель.

Наверное, он все-таки обращается ко мне. Других живых в комнате нет. Он глядит на изувеченное тело Хайди, морщится и произносит:

– До встречи, Маринус. Давно было пора обзавестись телом поновее.

И это все? Никаких тебе «О господи, Хайди! Боже мой, Хайди… Не может быть…».

Он смотрит на тело Раймса:

– Когда на душе скверно, так и тянет плюнуть на эту Войну и вернуться к тихой, спокойной метажизни.

А потом сталкиваешься вот с таким и сразу вспоминаешь, ради чего мы ее начали… – Иэн с трудом поворачивает ко мне разбитую голову. – Прости, что тебе пришлось все это увидеть.

Я пытаюсь дышать медленнее, еще медленнее, выдавливаю из себя: «А кто…» – и больше ничего вымолвить не могу.

– Ты попросила у меня напиться, сказала, что не привередливая, помнишь?

Старуха на берегу Темзы.