Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры

В полном сознании, но неспособный ни шевельнуть пальцем, ни опустить веки, он мог только лежать, глядя, как в слезящихся глазах старого дворецкого зарождается тревога.

Холтон подошел ближе и протянул трясущуюся руку. Магбейн видел, как рука тянется к нему, нависает над его телом, опускается к сердцу, исчезая из поля зрения. Она его не коснулась, – по крайней мере, он не ощутил прикосновения. Комната быстро погружалась во мрак – странно, что стемнело так быстро, – а на рассудок коварным туманом наползало забытье.

Со знакомым ужасом, с ощущением, что все невыносимым образом повторяется и он делает то, что уже делал раньше, до смерти напуганный, он чувствовал, что падает в непроглядно-черную бездну. Лицо Холтона уменьшалось, становясь далекой звездой, с ужасной быстротой уносясь вдаль над безмерными пропастями, на дне которых Магбейна ждала безымянная, неотвратимая судьба, – судьба, которой он едва не достался в предыдущий раз, встреча с которой была предопределена с начала времен.

Он падал, бесконечно падал вниз, звезда исчезла, не стало нигде никакого света, и его сознание полностью померкло.

Возвращаясь, сознание Магбейна приняло форму причудливого сна. В этом сне он помнил, как падал в бездну, и решил, что падение после смутного перерыва продолжилось по чьей-то злой воле. Огромные демонические ладони, казалось ему, подхватили его во мраке, уходящем в надир, подняли, пронесли по неисчислимым маршам подмирных лестниц, по коридорам, что ведут в чертоги ниже самого ада.

Везде была ночь – он не видел очертаний тех, кто нес его, поддерживая за ноги и за голову, но слышал их неумолимые, неустанные шаги, отдававшиеся гулким похоронным эхом в черных подземельях, и чувствовал, как возвышаются над ним их фигуры, сдавливая его с боков и сверху неким неосязаемым манером, какой возможен только во сне.

Где-то в этой адской ночи они положили его, оставили, а сами ушли прочь. Во сне он слышал их удаляющиеся шаги, что отдавались свинцовым эхом, нескончаемым и зловещим, по лестницам и коридорам, которыми они шли сюда со своей ношей.

Наконец где-то на верхних ярусах пропасти раздался долгий лязг закрывающихся дверей, – лязг, отягощенный невыразимым отчаянием, подобно падению титанов. После того как угасли последние отзвуки, отчаяние осталось, бездвижное и беззвучное, и воцарилось безраздельно, безгранично во всех закоулках этой могильной преисподней.