Лига Чистоты

Когда в одиннадцать двадцать он подъехал на такси – с двадцатиминутным опозданием – к мрачному зданию в Хай-Холборн, у него жгло глаза, а ноги, казалось, не чувствовали тротуара. Часом раньше, в своей квартире на Альберт-Бридж-роуд он проглотил две таблетки витамина, выпил бокал рассола из банки венгерских маринованных огурцов и принял ванну с хвойным экстрактом, чтобы приготовиться к бритью – весьма сложной для него процедуре из-за длинного рваного шрама вдоль подбородка. Завершив полпинтой свежего черного кофе, он был почти готов отправиться на работу.

Все шло более или менее терпимо, пока не случилось это досадное происшествие чуть дальше Стренда. Такси остановилось рядом с припаркованной спортивной машиной как раз в тот момент, когда прямо перед темным, хищным, прижатым к стеклу валлийским лицом Магнуса появилась длинноногая девица в белой мини-юбке – она неуклюже выбиралась с заднего сиденья, завлекательно вращая своими бедрами. Эта картина, представавшая в голове Магнуса с мучительной ясностью, преследовала его на всем остальном пути до редакции.

Было холодное, сырое утро, но, выйдя из такси, он сразу же снял, как он сам именовал, «мой легчайший макинтош» – хрустящую черную пластиковую накидку с погончиками на плечах и дырочками для вентиляции под мышками, навевавшую воспоминания о сводниках с парижской площади Пигаль и информаторах гестапо. Это одеяние выглядело особенно несуразным рядом со зданием, где размещалась редакция «Пейпер». Его приличное пальто вместе с потрепанным «ситроеном» исчезли предыдущей ночью.

Завернув оскорбляющий его достоинство «макинтош» в утренние газеты, он пошел вверх по ступенькам, заметно припадая на левую ногу.

Вестибюль напоминал старомодный банк: начищенная медь решеток, строгие столбцы объявлений, швейцар, охранявший готический портик, ведущий к лифту и на антресоли. По обе стороны от швейцара были укреплены две гравированные металлические дощечки. На первой из них, настолько потускневшей, что с трудом проглядывали буквы, можно было прочитать изречение: «Могущественное оружие, печатное слово, никогда не должно быть использовано во имя злобы, страха или пристрастия.

Оно служит только во имя правды». Сэр Уильям Финлейсон. Учредитель. 1896.» Другая, сияющая золотом, просто гласила: «Честность, трудолюбие, порядок. Джеймс Брум».

Швейцар, которого звали Босток, отставной сержант с усами как у фельдмаршала Китченера, умудрялся придавать своим словам какую-то нелепую значительность.