Магия и кровь

Когда рюмка наклоняется, по краешку, покрытому фальшивой позолотой, бегут искры от лампочек в люстре.

Я беру рюмку дрожащей рукой. Кровь внутри темная и чуть-чуть отблескивает. Совсем как ванна в честь Первой Крови, только без характерного запаха. Когда в школе на уроках физиологии и гигиены рассказывают про месячные, всегда забывают упомянуть эту мелочь – что менструальная кровь еще и пахнет.

Кейс запрокидывает голову и закатывает глаза, и я понимаю, что она все-таки слышит мои мысли. Не может удержаться.

Или предпочитает не удерживаться.

Я тоже откидываю голову назад и, глядя прямо вверх, раздвигаю веки на правом глазу левой рукой и наливаю туда крови из рюмки. Кровь попадает в глаз, и я силой воли запрещаю себе моргать. Раскрываю левый глаз на добрый дюйм и выливаю в него остаток крови. Когда я зажмуриваю оба глаза, густая жидкость вытекает оттуда и каплями катится по щекам.

Вокруг раздается шорох, и мне не надо подсматривать, чтобы знать, что родственники берутся за руки.

Колдуны – если они настоящие – не нуждаются ни в латыни, ни в волшебных палочках.

Кровь и целеустремленность. Больше ничего.

Я вдавливаю ладони в стол, прощупываю кончиками пальцев шершавую древесину и прорезанные в ней канавки, а потом зажмуриваюсь еще сильнее и настраиваюсь на цель. Моя цель – пройти испытание. Единственное препятствие, которое мне нужно преодолеть, чтобы стать колдуньей.

Кругом нарастает волшебство, густо пахнущее нашей общей кровью и духотой знойного летнего вечера.

Тут-то до меня и доносится плач.

Точнее, рыдания.

Я с трудом разлепляю веки – и вот она передо мной.

Мама Джова стоит спиной ко мне, волосы приглажены, но не полностью – волнистые локоны стянуты в узел низко на шее, там, где начинаются раны. Ее исхлестанная плетьми спина сочится кровью даже после смерти.

Чтоб меня хакнуло.

Только ее мне не хватало.

Я видела ее на Карибане, в тот единственный день в году, когда предки членов общины черных колдунов Торонто решают явить себя.

Некоторые из них в призрачном обличье пляшут на улице и празднуют вместе со своими живыми потомками. Однако Мама Джова не из таких. Она шествует плавно и размеренно и рыдает с таким яростным выражением лица, словно продумывает вендетту на похоронах, а не воздает дань уважения нашей общей культуре на веселом карнавале.

А еще она печально знаменита сложными заданиями на Призваниях – меняет правила, как ей заблагорассудится.