Мятежные ангелы. Что в костях заложено. Лира Орфея

Наконец он собрался уходить, и я, чисто по слабости, налил ему выпить – одну порцию.

– Как ты переменился, – сказал он. – Знаешь, ты был таким размазней. Мы как будто поменялись ролями. Ты, набожный в юности, стал жестким, как камень; я, неверующий, пытался стать священником. Неужели жизнь так размыла твою веру?

– Укрепила, я бы сказал.

– Но когда ты читаешь Символ веры, ты на самом деле веришь в то, что произносишь?

– В каждое слово. Перемена заключается в том, что я верю и в кучу других вещей, которых в Символе веры нет.

Он записан как бы стенографией. Только самое нужное. Но я живу не только самым нужным. Если человек твердо решил вести религиозную жизнь, ему нужно укрепиться умом. Его ум делается как столбовая дорога для всех мыслей, и среди этих мыслей он должен выбирать. Помнишь, Гёте говорил, что не слышал о преступлении, какого и сам не мог бы совершить? Если отчаянно цепляться за добро, как ты узнаешь, что такое на самом деле добро?

– Понимаю. Ты что-нибудь знаешь о девушке по фамилии Феотоки?

– Это моя студентка.

Да.

– Я ее иногда вижу. Она soror mystica Холлиера, ты знал? А я его famulus, хотя он всячески пытается меня выставить. Так что я ее довольно часто вижу. Она красотка, аж в штанах шевелится.

– Мне об этом ничего не известно.

– Зато Холлиеру, кажется, известно.

– Что ты хочешь сказать?

– Я думал, может, ты что-нибудь слышал.

– Ни слова.

– Ну ладно, мне пора. Жаль, что ты совсем испортился как священник.

– Не забудь, что я тебе сказал про монашеское облачение.

– Ой, да ладно тебе – иногда не грех. Я люблю в нем читать лекции своим взрослым ученикам.

– Поберегись. Я могу серьезно испортить тебе жизнь.

– Епископу настучишь? Ему плевать.

– Не епископу. Полиции. Не забудь, ты у них на заметке.

– Ничего подобного!

– Неофициально. Может быть, они просто хранят кое-какие записи. Но если я еще раз поймаю тебя в этом маскарадном костюме, братец Джон, я на тебя настучу.

Он открыл рот, подумал и закрыл.

Чему-то он все-таки научился: не оставлять за собой последнее слово любой ценой.

Он допил свой стакан, бросил тоскливый взгляд на бутылку (я сделал вид, что не замечаю) и ушел. Но у двери обратил ко мне жалостный призыв, который обошелся мне в пятьдесят долларов. И свою монашескую рясу он тоже забрал, свернув ее в узел и завязав собственным поясом.

Второй рай IV

1

– Пошрат!

Мамуся с размаху отвесила мне пощечину.