На прощанье я скажу

Сосед поклялся пристрелить кота

он зарядил ружье гвоздями и динамитом

он все ждал и ждал, когда кот выйдет

девяносто семь мелких кусочков

вот все, что осталось от соседа

но кот вернулся домой…

Временами на него волной накатывает пронзительная ясность – его бросает в холодный пот от сознания того, что он потерял и во что превратился. Он прячется там, напрочь лишенный помощи в отделе "Помоги себе сам", не пойми что среднего возраста, с усталыми ногами, звоном в ушах и больным сердцем, пытающийся унять слезы, вызванные женщиной, с которой даже не знаком, на разрыв аорты поющей о покушении на кота.

Как он это видит? Он балансирует на грани. По прикидкам, у него, может, еще один последний шанс на настоящую и долгую любовь, и это если не брать в расчет его покалеченную и в высшей степени сомнительную способность на это чувство. За свою жизнь он любил больше женщин, чем следовало. Он не столько окунается в любовь, сколько пикирует в нее, как камикадзе, бесстрашно, на предельной скорости.

Он всегда был склонен считать это свойство скорее даром, нежели проклятием, но теперь понимает, что оно – лишь очередное свидетельство того, что он не в порядке.

Он один уже давно, больше семи лет. В какой-то момент одиночество становится скорее привычкой, чем состоянием. Приходит время, когда уже не смотришь на телефон, недоумевая, почему и позвонить некому, уже не стрижешься, не качаешься, не думаешь, что завтра – первый день оставшейся тебе жизни.

Потому что завтра – это сегодня, сегодня – это вчера, а вчера тебя отметелило до полусмерти и поставило на колени. Единственный способ не двинуться умом – прекратить надеяться на что-то лучшее.

Но в глубине души он еще не готов сдаться, все еще верит, что где-то там есть она, женщина, которая разглядит мужчину за этим расшатанным, распадающимся остовом, женщина, которая точно знает, что нужно делать с таким безнадежным любовником-камикадзе.

И он знает, что эта частица его непременно умрет, если ему когда-нибудь еще доведется крепко уснуть.

Первую девушку, в которую он влюбился, звали Софи Кинслауэр. У нее была короткая рваная стрижка и на шее розовое родимое пятно в форме рога. Когда они впервые поцеловались, она издала чуть слышный стон, открывший мир плотской чувственности, о котором он прежде лишь смутно догадывался.