Наука любви

Факел покуда и лук Купидоновым будут оружьем,

Будут, ученый Тибулл, строки твердиться твои.

Будет известен и Галл в восточных и западных странах, —

Вместе же с Галлом своим и Ликорида его.

Так, меж тем, как скала или зуб терпеливого плуга

Гибнут с течением лет, – смерти не знают стихи.

Пусть же уступят стихам и цари, и все их триумфы,

Пусть уступит им Таг в золотоносных брегах!

Манит пусть низкое чернь! А мне Аполлон белокурый

Пусть наливает полней чашу кастальской струей!

Голову лишь бы венчать боящимся холода миртом,

Лишь бы почаще меня пылкий любовник читал!

Зависть жадна до живых.

Каждый в меру заслуг будет по смерти почтен.

Так, и сгорев на костре погребальном, навек я останусь

Жить – сохранна моя будет немалая часть.

Книга вторая

I

Я и это писал, уроженец края пелигнов,

Тот же Овидий, певец жизни беспутной своей.

Был то Амура приказ. Уходите, строгие жены,

Нет, не для ваших ушей нежные эти стихи.

Пусть читает меня, женихом восхищаясь, невеста

Или невинный юнец, раньше не знавший любви.

Из молодежи любой, как я, уязвленный стрелою,

Пусть узнает в стихах собственной страсти черты

И, в изумленье придя, «Как он мог догадаться, – воскликнет,

– Этот искусник-поэт – и рассказать обо мне?»

Помню, отважился я прославлять небесные брани,

Гигеса с сотнею рук – да и, пожалуй, бы смог! —

Петь, как отмстила Земля и как, на Олимп взгроможденный,

Вместе с Оссой крутой рухнул тогда Пелион.

Тучи в руках я держал и перун Юпитера грозный,

Смело свои небеса мог бы он им отстоять!..

Что же? Любимая дверь заперла… И забыл я перуны,

Сам Юпитер исчез мигом из мыслей моих.

О, Громовержец, прости! Не смогли мне помочь твои стрелы:

Дверь запертая была молний сильнее твоих.

Взял я оружье свое: элегии легкие, шутки;

Тронули строгую дверь нежные речи мои.

Могут стихи низвести луну кровавую с неба,

Солнца белых коней могут назад повернуть.

Змеи под властью стихов ядовитое жало теряют,

Воды по воле стихов снова к истокам текут.

Перед стихом растворяется дверь, и замок уступает,

Если он накрепко вбит даже в дубовый косяк.