Сотник. Кузнечик

Хотя та бабища, Верка, кажется, вчера оделась по-человечески. А может, у них боярыням так положено?»

Тимка оглянулся на забывшую дышать Ельку.

«Точно, боярыня. Вон, стоит и меня разглядывает, а про девчонку вроде как и забыла. Ага, как же!»

Тимка все хитрости наказующей длани мастеров изучил собственной задницей, так что…

«Интересно, драть будут? Вряд ли… Елька девчонка и одета тоже странновато, значит, не из простых. Меня драть не за что, разве что мог дорогую вещь запортить. Ну, так не запортил же.

И потом, я не сам, а с разрешения Кузьмы. А Кузьма… Он Кузьма Лаврович, таких не дерут. Значит, просто влетит. Причём только Ельке».

– Это и есть вчерашний найдёныш? Кузьма, что ж ты порядок нарушаешь? Его сначала Юлия должна осмотреть, а ты его сразу к работе приставил. Да ещё голодного! – боярыня внимательно изучала Тимку, как будто прикидывала: ну и что мне теперь с тобой сделать?

«Ой, влипли…»

Ситуацию, когда деда обратился к одному, спрашивает с другого, а смотрит на третьего, Кузнечик не любил больше всего, поскольку означала она только одно: влетит всем.

Выход-то Тимка из неё знал, но раскрывать рот ой как не хотелось – прогонят ещё, и так неясно, что с ним будет. А в кузне хорошо… С другой стороны, два огромных девчоночьих глаза метались между Тимофеем и Кузьмой и почти в голос умоляли – ну сделайте что-нибудь, ну вы же мальчишки!..

Тимка вздохнул. Выход тут один – вину должен взять тот, кто ну нисколечки не виноват. И чем это неожиданней, тем лучше.

Тогда если и не пронесёт, то не так нагорит.

«Ладно, назвался Кузнечиком, придётся прыгать. Как там папка учил? Надо сделать шаг вперед, тогда противник станет смотреть на тебя и забудет про остальных».

– Это я… сам… Не знал, что нельзя…

– Что?

Есть! Тётка опешила, теперь надо срочно закреплять успех. Тимка принял свой самый виноватый вид.

– Я не нарочно…

– Что значит – не нарочно? Разве ты что-то негодное сделал?

Негодное? Тимка глянул на серёжки, которые держал в руках Кузьма.

Да вроде нет, ничего вышло, вот только что может взбрести в голову кому-нибудь из взрослых, никому не известно, и никакой логикой объяснить это невозможно. Деда, когда это услыхал, долго смеялся: «Ничего, когда вырастешь, ты тоже поглупеешь». Тимке хотелось бы верить, что не настолько.

Он опасливо покосился на боярыню. Был бы тут сейчас дед, мальчишка готов бы спорить на что угодно, что он начал бы сейчас разговаривать с кем-то одним.