Немецкий дом

Был досконально воспроизведен даже шрифт над воротами главного лагеря. Верхний кружок буквы «В» в слове «Arbeit»[1 - Arbeit macht frei («Труд освобождает») – надпись над входом в лагерь Освенцим. – Здесь и далее примеч. пер.] был крупнее нижнего. Один из свидетелей рассказывал, что так слесарь, изготовлявший надпись по заказу СС, выразил свой тайный протест.

* * *

В просторное, залитое светом, новенькое фойе, на каменном полу которого поскрипывали резиновые подошвы, прибывало все больше зрителей, они теснились к дверям.

Можно было разобрать английскую, венгерскую, польскую речь. За стойкой торговали напитками и бутербродами. Слегка пахло кофе и копченой колбасой. Репортеры сгрудились вокруг узловатой фигуры генерального прокурора. Некоторые тянули микрофоны, другие строчили в маленьких блокнотах. Один молодой человек начал задавать вопрос:

– После четырех лет подготовительной работы…

– Вполне можно говорить о десяти годах.

– После десяти лет подготовительного периода вы открываете этот процесс вопреки общественному интересу.

Господин генеральный прокурор, это ваша личная победа?

– Если вы обернетесь, сударь, то убедитесь, что говорить о незначительном интересе едва ли возможно.

Другой репортер, повернувшись спиной к толпе, вещал в камеру с надписью «Вохеншау»:

– Двадцать один подсудимый, трое судей, шестеро присяжных, двое дополнительных судей, а также четверо прокуроров, трое частных обвинителей, девятнадцать защитников. Налогоплательщик вправе спросить: что же оправдывает такие расходы?

* * *

В чадной кухне «Немецкого дома» Ева опять посмотрела на часы.

Десять минут одиннадцатого. Если она побежит, если успеет на трамвай, то будет как раз вовремя. Она смыла с рук луковый запах.

– Папа, основное сделано.

Людвиг обсушивал гофрированной бумагой последних гусей.

– Еще нужен фарш для гусей… Кто-то должен почистить каштаны, Ева.

– Но мне надо… в город. Немедленно.

Отец обернулся на Еву.

– И что же это так горит?

– Я не могу перенести встречу, – уклончиво ответила Ева.

Людвиг вопросительно взглянул на дочь, но та молчала.

– Подарки, что ли? И чего я сразу не догадался?

– Ну конечно, папа, ведь скоро Рождество.

– Пожалуйста, бросай своего бедного, старого, больного отца на произвол судьбы. Бессердечный ребенок!

Ева быстро поцеловала отца в потную щеку и выбежала из кухни. Людвиг остался один. Только тихо булькала красная капуста. У него появилось какое-то неприятное ощущение в животе. Страх.