О времени, о душе и всяческой суете

Они выходят отсюда, понимая, что африканцы и русские…

– И немцы, и китайцы, и малайцы – пока что это вся наша линейка…

– …чувствуют то же самое, что и мы, испытывают те же удовольствия, переживают те же невзгоды! – Торопливо закончив, Джевонс залился краской, от волнения кровь прилила к щекам, слова путались.

– Вы очень умны, мистер Джевонс, – сказал зазывала. – Вы первый из наших клиентов, кто это понял.

– Но… особенно русская сцена… как вы обошли цензуру? И секс тоже?

– Разумеется, этот концерн спонсируется государством.

Вы же не думали, что частная фирма могла выпустить нечто вроде «Тотсенсид»? Должен признать, секс – это приманка, но вы наверняка заметили, что это не такая дешевка, какие обычно встречаются на Ярмарке.

Сердце Джевонса запело безмолвную оду радости; он усмехнулся, и тихий смешок едва не перешел в истерический хохот.

– Нам редко попадаются такие… пожилые… люди, как вы, – сказал зазывала. – Нас интересует не сегодняшний день, а завтрашний. Мы слишком долго портили мир, быстро его в порядок не приведешь, но мы хотя бы начали.

Скоро наступит братство человечества, как мы любим говорить. Да, по обе стороны Железного занавеса. – Он окинул взглядом неряшливую одежду Джевонса. – Если хотите, вы могли бы помочь приблизить это время. Работа не нужна?

Джевонс хотел было согласиться, но кое-что припомнил.

– Правительственный концерн? Меня не возьмут. Моя мать – натурализованная гражданка, меня потому и выгнали с прошлой работы.

– Не говорите глупостей, – спокойно ответил зазывала. – От чего мы, по-вашему, пытаемся тут избавиться? Приходите завтра вечером к семи, хорошо? Я все устрою. До скорого.

Назад через дорожку, вниз по винтовому эскалатору, назад через турникет, назад в мир, в котором в конце концов все еще осталась надежда, назад к реальности, в которой не будет ада, не будет войны, а Ярмарки исчезнут, потому что жизнь снова будет стоить того, чтобы жить, а не просто ждать.

Щелкнул турникет; снова начался диалог, однако на сей раз Джевонс не спорил с великаном с латунными легкими, а соглашался с ним.

– БОЛЬШЕ НЕ БЫВАЕТ! – кричал великан. – ЛУЧШЕ НЕ БЫВАЕТ!

И в сердце Джевонса тихий голосок наделил машину человечностью, которой она была лишена.

– Больше не бывает! – радостно кричал миру Джевонс. – Лучше не бывает!

Что за чушь

Провода энцефалографа тянулись к его черепу, словно паутина, сплетенная пьяным пауком.