О, я от призраков больна

Как насчет Боккаччо?

Даффи недавно читала нам вслух за чаем избранные истории из «Декамерона» Боккаччо.

– Это вымысел, – ответила она. – Вэл Лампман – реальная жизнь.

– Где это сказано? – возразила я.

– В «Киномире». Это было на первой полосе.

– Что было?

– О, ради бога, Флавия! – сказала Даффи, отбрасывая книгу. – С каждым днем ты все больше напоминаешь попугая: «С каких пор?», «Кто сказал?», «Что было?».

Она жестоко передразнила мой голос.

– Надо научить тебя говорить: «Кто тут наша хорошенькая птичка?» или: «Полли хочет печенья».

Мы уже заказали тебе клетку: славная золотая решеточка и миска для воды, в которой можно плескаться, – не то чтобы тебе пришлось когда-нибудь это делать.

– Иди к черту!

– Сама иди, – ответила Даффи, изображая, будто вытягивает в руке невидимый щит.

– Нет, ты иди! – сказала я, копируя ее жест.

– Ха! У тебя медный щит. Медь ничего не отражает. Ты это знаешь так же, как и я.

– Отражает!

– Нет!

В этот момент в то, что до сих пор было абсолютно цивилизованной дискуссией, вмешалась Фели.

– К вопросу о попугаях, – заметила она. – До твоего рождения у Харриет был миленький попугайчик – хорошенькая птичка, жако по имени Синдбад. Прекрасно его помню. Он умел спрягать по-латыни глагол «любить» и пел строки из «Лорелеи».

– Ты выдумываешь, – заявила я.

– Помнишь Синдбада, Даффи? – сказала Фели, рассмеявшись.

– «И пловец тоскою страстной поражен и упоен»[4 - «Лорелея» Г. Гейне цитируется по переводу Каролины Павловой.

], – подхватила Даффи. – Бедолага Синдбад, помнится, забирался на насест, когда кричал эти слова. Чудесно!

– Тогда где же он сейчас? – поинтересовалась я. – Он должен быть еще жив. Попугаи живут больше ста лет.

– Он улетел, – запнувшись, ответила Даффи. – Харриет расстелила одеяло на террасе и вынесла тебя подышать свежим воздухом. Ты как-то умудрилась открыть дверцу клетки, и Синдбад упорхнул. Разве ты не помнишь?

– Я этого не делала!

Фели уставилась на меня взглядом вовсе не сестринским.

– О нет, делала. Впоследствии она часто говорила, что лучше бы это ты улетела, а Синдбад остался.

У меня в груди что-то начало закипать, как в паровом котле.

Я сказала запрещенное слово и чопорно вышла из гостиной, поклявшись отомстить.

Временами старый добрый стрихнин – именно то, что надо.

Я пойду наверх в химическую лабораторию и приготовлю лакомство, которое заставит моих ненавистных сестричек молить о милосердии.