О, я от призраков больна

Гадство! Должно быть, я проспала!

Выпрыгнув из-под стеганого одеяла, я поскорей натянула одежду, пока не замерзла.

Мир за пределами окон моей спальни виднелся болезненной тенью не до конца проявленного снимка: пятнисто-черный и белый, под которыми виднелся едва заметный угрожающий оттенок пурпурного, как будто небо шептало: «Ну, погоди!»

Несколько дразнящих снежинок продолжали медленно дрейфовать, словно предупреждающие записки от богов, и потряхивать крошечными замерзшими кулачками, падая за окнами.

Примерно половина съемочной группы трудилась, расчищая проходы между фургоном и грузовиками.

Я быстро покопалась в куче пластинок для граммофона (Даффи говорила, что я называла его «грампафоном», когда была меньше) и, выбрав искомую, вытерла ее своей юбкой.

Это было «Утро» Эдварда Грига из сюиты «Пер Гюнт»: тот же музыкальный отрывок, который Руперт Порсон (покойный) ставил в приходском зале на открытии своего кукольного представления «Джек и бобовое зернышко».

Это не самое мое любимое утреннее музыкальное произведение, но это бесконечно лучше, чем песенка «Давайте петь, как птицы».

Кроме того, на пластинке есть красивая картинка с собакой, склонившей голову, прислушиваясь к голосу хозяина, доносящемуся из трубы, и не осознавая, что хозяин позади, рисует ее портрет.

Я хорошенько завела граммофон и поставила иголку на поверхность крутящейся пластинки.

– Ла-ла-ла-ла-а, ла-ла, ла-ла, ла-а-ла-ла-ла, – подпевала я, даже ставя паузы в правильных местах, до самого конца мелодии.

Потом, поскольку мне показалось, что это будет соответствовать унылости дня, я уменьшила скорость воспроизведения, и музыка зазвучала так, будто весь оркестр внезапно одолела тошнота: словно музыкантов отравили.

О, как я обожаю музыку!

Я неуклюже зашлепала по комнате в такт замедленной музыке, как кукла, из которой вываливаются опилки, пока игла граммофона не одолела всю дорожку до конца, и упала на пол бесформенной кучкой.

* * *

– Надеюсь, ты не болталась под ногами, – сказала Фели.

 – Помни, что приказал нам отец.

Мой язык медленно выполз изо рта, как земляной червяк после дождя, но усилия оказались тщетными. Фели не подняла глаз от листа бумаги, который изучала.

– Это твоя роль? – поинтересовалась я.

– Собственно говоря, да.

– Дай глянуть.

– Нет. Это не твое дело.

– Ну давай, Фели! Я это устроила. Если тебе заплатят, я хочу половину.

– На ЗП, ВФ горничная кладет письмо на стол, – сухо ответила она.