Серые земли Эдема. Избранники Армагеддона – II

– Пора! – голос снова звучал по-деловому. – Переоденься, но пижаму здесь не оставляй, спрячь в рюкзак.

Когда мы вышли из древней башни, я боязливо поглядел в сторону загородки, однако проем меж камней в этот раз был пуст. Симон сделал мне знак подождать, зашагал в ту сторону, наклонился и как будто что-то поднял. Косясь на него и не отходя от башни, я справил малую нужду, а когда Симон снова махнул рукой, поторопился следом.

Симон зашагал прочь от башни по едва намеченной тропке. Луна светила тускло, туман поднимался снизу, монотонно шумела река.

Вскоре тропа круто пошла вверх, и у меня опять заболели икры, а дыхание стало с шумом вырываться из груди. Хотя я взмок от пота, но чувствовал, как становится все холоднее.

Наконец выбитая меж камней тропка стала более пологой, в волнах тумана впереди что-то засветлело. Я сделал еще несколько шагов и остановился. Ледяная стена перегораживала ущелье, а снизу из черной расселины вырывался бурный поток. Я понял, что подошли к языку ледника.

Симон деловито протянул мне альпинистские кошки, дальше предстояло карабкаться по льду.

Грязный лед подтаял, по нему стекали ручейки. Днем они, наверное, превращались в бурные потоки. Ледяной склон был не особенно крут, и зубья кошек легко входили в ноздреватую поверхность, но подъем на высоту в несколько десятков этажей оставил меня совсем без сил. Наверху я увидел обширную белесую поверхность. Симон уже пересекал ее, однако у темной трещины остановился, поджидая меня.

– Мы почти пришли, – сказал он.

Дыхание его было совершенно ровным.

Еще несколько десятков метров, и впереди показался каменистый склон. Я взобрался на четвереньках, волоча ледоруб, и упал лицом в откуда-то взявшуюся густую траву…

Очнулся от тепла на спине и сразу почувствовал боль во всем теле, словно меня во второй раз избили. Перед глазами покачивались крупные желтые цветы, которые почему-то не пахли. Я со стоном перевернулся на бок и увидел, что солнце стоит высоко в небе, а я лежу на заросшей альпийскими цветами террасе над грязно-белой поверхностью ледника.

Тут на фоне живописной картины появились грязные гамаши, так что я нехотя перевел взгляд выше. Симон изучающее рассматривал меня, и вид у него был недокормленный, но решительный: смуглое лицо, черные усы и бородка, ввалившиеся глаза. А я-то думал, что все монахи толстые.

– Надо идти? – вяло поинтересовался я.

– Пока нет. – Симон присел на корточки и указал на соседний хребет.