Огнем и мечом

 – Ждут только кошевого да Тугай-бея, который уехал с Хмельницким в Бозавлук, где стоит орда Казаки уже собрались на майдане, а куренные еще до вечера соберутся на раду. К ночи все уже будет известно.

– Гм! Может быть плохо! – проворчал старый Филипп Захар.

– Слушай, конторный, а ты видел, что было письмо и ко мне?

– Еще бы не видеть, когда я сам относил письма кошевому, а я ведь грамотный. У ляха нашли три письма, одно самому кошевому, другое – тебе, а третье – молодому Барабашу. Все в Сечи уже знают об этом.

– А кто писал? Не знаешь?

– Кошевому писал князь, потому что на письме была его печать, а кто к вам – неизвестно.

– Сохрани Бог!

– Если тебя не называют там открыто приятелем ляхов, то ничего не будет…

– Сохрани Бог! – повторил Татарчук.

– Видно, чуешь что-нибудь!

– Тьфу! Ничего я не чую.

– Может быть, кошевой уничтожит все письма; ведь это касается и его: к нему также было письмо, как и к вам.

– Может быть.

– А если чуешь что-нибудь, то – уходи.

А старый конторный еще больше понизил голос.

– Но как? И куда? – спросил с беспокойством Татарчук – Кошевой по всем островам расставил стражу, чтобы никто не мог уйти к ляхам и дать им знать, что тут делается. На Бозавлуке сторожат татары. Тут рыба не проплывет и птица не пролетит.

– Так скройся в самой Сечи, где можешь.

– Найдут! Разве только ты спрячешь меня на базаре между бочками? Ведь ты мне родственник!

– И родного брата не стал бы скрывать.

А боишься смерти, так напейся пьян: тогда ничего не почувствуешь.

– А может быть, в письмах ничего нет?

– Может быть…

– Вот беда! Вот беда-то! – сказал Татарчук. – Ничего не чувствую за собой. Я – добрый казак и ляхам враг! А если даже в письмах и нет ничего, то черт знает, что еще лях скажет перед радой? Он может погубить меня.

– Это сердитый лях; он ничего не скажет.

– Ты был сегодня у него?

– Был и помазал ему дегтем раны, а в горло влил водки с золой.

Будет здоров! Сердитый лях! Говорят, что, прежде чем его взяли на Хортице, он резал татар, как свиней. Ты за ляха будь спокоен.

Унылый звук котлов, в которые били на кошевом майдане, прервал дальнейший разговор. Татарчук, услыхав этот звук, вздрогнул и вскочил на ноги. В его лице и движениях отразилась страшная тревога.

– Зовут на раду! – сказал он, тяжело вздыхая – Сохрани Бог! Ты, Филипп, не говори, о чем я болтал тут с тобою.