Остров Чаек

Из некой непонятной прихоти Арилоу, кажется, уже приняла приглашение.

В городе с ней разрешили остаться лишь Хатин – видимо, потому, что ее присутствия попросту не замечали. В доме миледи Пейдж пахло специями, с помощью которых освежали воздух, и жженной канифолью – с ее помощью пытались убрать душок смерти.

Сдобренный тростниковым сахаром лимонный сок в тонком стеклянном графине. Персики. Пол из расписных каменных плиток. Гулко тикающие часы.

Душный саван жары и черные выжидающие взгляды горожан остались снаружи.

Хатин чувствовала враждебность и подозрения, но полностью понять их не могла. То, как Арилоу умудрилась выжить, наверняка вызвало пересуды. И все же ее пригласили в Погожий.

Чем были заняты думы самой Хатин? Письмо Скейна снова посеяло в ее уме смятение.

Губернатор, конечно, был убежден, что Скитальцев убили, и Хатин догадывалась почему. «…Я должен продолжать расследование ради Острова Чаек… Над нами нависла серьезная опасность…» – так писал Скейн. Смерти, исчезновения, угроза… Скейн расследовал что-то на Обманном Берегу и наткнулся на некую страшную тайну, такую, которую не доверишь листу бумаги даже в запертой комнате.

Быть может, он-то и обнаружил нечто грозившее стереть с лица острова всех Скитальцев?

Если он стал жертвой той самой угрозы, которая, по его же словам, нависла над островом, то, получается, ни Арилоу, ни Плетеные Звери к этому непричастны. Бессмыслица… Если Скейна убили не Плетеные Звери, то кто тогда? И, уж конечно, веревка на лодке Прокса не сама себя перерезала.

Однако если кто-то из деревни и правда убил Скейна и перерезал чал, то поступил он так ради секрета Арилоу, и тайна расследования тут ни при чем.

Если же повинен кто-то из сельчан, то кто? Хатин посетило ужасное чувство, что Уиш была права. Соседи, может, на такое и не решились бы, но вот Эйвен могла бы уколоть Скейна иглой морского ежа и перерезать веревку – ловко и не колеблясь, точно так же, как она вырвала страницы из дневника Скейна.

«Никто ничего не докажет, – сказала себе Хатин. – Что бы местные ни подозревали, свидетелей против нас нет…» Хатин замерла, не додумав эту мысль. Она осознала, что, как и соседи, черпает утешение в мысли, будто Минхард Прокс никому больше ничего не расскажет.

– Простите, господин Прокс, – прошептала Хатин. Она закрыла лицо ладонями, воображая перевернутую штормом лодку и тело, перекатывающееся по морскому дну. Без сожжения его душа не обретет покоя.