Отравленное очарование

Ей было чуть больше сорока, но выглядела она чуть моложе. Чуть моложе пятидесяти. Простоватой славянской внешности. Ее описание можно было подытожить одним словом – усталость. Отрешенный взгляд потухших глаз из-под отяжелевших от бессонницы век. Пальцы, быстрые и тщательные в обычные дни, теперь двигались медленно и утомленно, словно каждый жест был испытанием. Даже белый воротничок ее форменного платья был расстегнут, и, казалось, устало свисал набок. Впрочем, все это никак не вязалось со здоровым цветом лица Марьяны, и мимолетными улыбками, которые, время от времени меняли ее облик в лучшую сторону, словно слабый лучик солнца изредка пробивающийся сквозь тучи в пасмурный день.

Перед Марьяной на столе лежало столовое серебро. Она не глядя взяла очередной нож и начала усиленно, что опять-таки было странным для ее усталого вида, натирать его полотенцем. От резкого движения, нож выпал у нее из рук и звякнул о плитку пола.

На звук обернулся муж Марьяны, Жермен. Оторвавшись от плиты, он подошел к ней и обнял за плечи:

– Что случилось? – в голосе Жермена звучала забота.

Марьяна бросила на стол полотенце и в слезах уткнулась Жермену лицом в живот.

– Ну же, Марьяна, так нельзя. Ты так часто плачешь в последнее время. Что с тобой? – Жермен нежно погладил супругу по голове.

Марьяна фартуком вытерла заплаканные глаза и, взглянув на мужа, слегка улыбнулась:

– Ничего, дорогой, ничего.

Это осень, наверное.

На плите что-то зашипело, и Жермен, заботливо поцеловав Марьяну в голову, поспешил вернуться к кастрюлям.

Внезапно на кухне будто повеяло свежестью и вместе со струей осеннего влажного воздуха, заносимого сквозняком, в нее впорхнула Элеонор. Ее длинное шифоновое платье, со множеством рюшечек и оборок, кажется, жило своей жизнью, не прекращая легко развиваться от ветерка, сопровождавшего Элеонор даже внутри замка.

Цветы на легкой ткани жили полной жизнью, будто их срезали пять минут назад, а не нарисовали искусные руки художниц одного из домов высокой моды Парижа. Огромная шляпа, подстать платью, была увенчана цветами самых невероятных оттенков, а ленты и банты на ней, как странные птицы, развивались в воздухе, создавая вокруг хозяйки вихрь веселья и красок.