Письма к Луцию (Об оружии и эросе)

Между этими двумя видами искусства, действительно, много общего. Оба они особо будоражат наше воображение, оба имеют ярко выраженную тенденцию к изысканному извращению, оба необычайно зрелищны (всенародно или при закрытых дверях спальни – это уже другой вопрос), оба носят ярко выраженный элемент игры и стремятся к полюбовному итогу, оба грозят мучениями и смертью в случае чрезмерного увлечения или наоборот чрезмерной серьезности. Оба эти искусства – искусства страсти и смерти.

Не знаю, нравилось ли ей мучить меня или это получалось у нее самопроизвольно.

Ей было хорошо со мной, чего она и не скрывала. Мне нравилось ощущать ее присутствие, нравилось говорить с ней, нравилось чувствовать ее тело. Я желал ее, как желаю весь мир от его сотворения, включая все, что было с ним и что доступно моему разуму, и до того мгновения, которое отметит мой уход из этого мира… Нет! Я желал я даже больше: я желал ее в моих будущих жизнях, если есть правда в учении Пифагора, а если нет в нем правды, то все равно – я желал ее и в грядущем, которое недоступно моему телу, но может быть доступно моему разуму или хотя бы мечте. Она боялась моего желания. Она была готова к моему пресыщению. Она восторгалась мной и совершенно не верила в меня. Я хотел сражаться за нее моим оружием, но она набросила на меня сеть, как ретиарий на мирмиллона или на «галла»[134 - Мирмиллон и «галл» – практически тождественные виды гладиаторов. Название мирмиллон получило преобладание в эпоху Империи (преимущественно в форе murmillo), однако было в обиходе и в эпоху Республики, возможно, уже во времена Луциллия, у которого засвидетельстовано впервые (правда, во фрагменте, который считается сомнительным: murmillonica scuta). У Цицерона оно выступает в форме myrmillo. Традиционно название «мирмиллон» производят от рыбки mormyrus (или murmylus), изображение которой венчало шлем мирмиллона. Одно из «Писем» Эмилия Сабина (не вошедших в настоящий сборник) содержит экскурс о подобии (или тождестве) этой рыбки с египетским оксиринхом. Ср. Письмо VII.], который сражается старинным мечом и целует ненасытным поцелуем. Она говорила, что одолеет меня в постельной борьбе, однако этого боя, гладиаторского боя, боя ради потехи, я так и не принял. Когда я решил покинуть ту гладиаторскую арену, которой стали для меня ее ласки, и вернуться в жизнь, где битва ведется всерьез, а не в вычурных доспехах, но и награда обретается подлинная, ей захотелось не потерять меня.