Повесть о двух городах

 – Сидни-Волчок, – крутится весело, звенит, а через минуту, гляди, выдохся и на бок валится.

– Ах! – вздохнул Картон. – Да… Все тот же Сидни и все так же ему чертовски везет. И тогда уж, бывало, другим пишу сочинения, а к своему рук не приложу.

– Ну, а почему это?

– А бог его знает. Так уж оно повелось – ну и вошло в привычку.

Он сидел, засунув руки в карман, вытянув ноги и уставившись в камин.

– Картон! – сказал его приятель, усаживаясь поудобнее и наклоняясь к нему с таким решительным видом, как будто камин, куда тот глядел, был наковальней, где ковались стойкие усилия, и единственное доброе дело, которое можно было сделать для Сидни Картона, это пихнуть его туда.

 – Плохо, что так повелось, и так оно у тебя и всегда было. Нет того, чтобы поставить перед собой цель и добиваться своего. Погляди на меня.

– А ну тебя! – невольно рассмеявшись, отмахнулся Сидни и даже как будто повеселел немного. – Кому-кому, а уж тебе-то, право, не к лицу мораль разводить.

– Ну а все-таки, как я сумел добиться того, чего я добился? Кому я обязан возможностью делать то, что я теперь делаю?

– Да отчасти и мне, ты же мне платишь за мою помощь.

Только стоит ли на эту тему ораторствовать! Ты что захотел сделать – то и делаешь. Ты всегда был в первых рядах, а я всегда плелся позади.

– Но ведь и мне же пришлось пробиваться в первые ряды. Не родился же я там.

– Я, правда, не присутствовал при этом событии, но мне кажется, ты там и родился, – сказал Картон, расхохотавшись.

И оба захохотали.

– И до Шрузбери, и в Шрузбери, и после Шрузбери, – продолжал Картон, – ты всегда пробирался в первые ряды, а я тащился позади. Даже когда мы с тобой студентами были в Латинском квартале в Париже и долбили французские вокабулы и французское право, и всякие крохи прочей французской учености, от которой нам с тобой было немного проку, ты всегда ухитрялся пробраться куда-то, а я никуда не мог попасть.

– А кто в этом виноват?

– Да, сказать по совести, я иногда думаю, что ты.

Ты так всегда лез вперед, пробивался, толкал, нажимал, что за тобой никак нельзя было угнаться, ну, я никуда и не лез, сидел себе смирно. Однако какая это тоска смертная – сидеть на рассвете и вспоминать прошлое! Не найдется ли у тебя какой-нибудь другой пищи для размышлений мне на дорогу?

– Хорошо, давай чокнемся, – сказал Страйвер, поднимая стакан, – выпьем за здоровье хорошенькой свидетельницы.