Повесть о любви и тьме

Санитария здесь пока еще совсем не европейского уровня, а о гигиене половина здешнего населения вообще никогда не слыхала. И воздух тут полон всякими азиатскими насекомыми, отвратительными пресмыкающимися с крыльями, которые прилетают прямиком из арабских деревень и даже из Африки, и кто знает, какие невероятные болезни, воспаления, гнойники несут они на себе, ведь Левант переполнен микробами… А теперь ты сам хорошо-хорошо вытрись, как большой мальчик, не оставляй ни одного не вытертого места, а затем сам посыпь, осторожно-осторожно, немного талька туда, куда, ты сам знаешь, следует посыпать, и во втором месте тоже присыпь, и вокруг этих двух мест.

И я хочу, чтобы шею свою ты смазал хорошенько из тюбика “Вельвет”, вот он тут лежит. А затем ты наденешь одежду, которую я кладу вот тут, эту одежду приготовила тебе твоя мама, чтоб она была здорова, я только прошлась по ней горячим утюгом, это убивает все, что там кишит, это даже лучше, чем стирка. А после всего этого приходи ко мне в кухню, аккуратно причесавшись прежде, и получишь стакан какао, а уж потом позавтракаешь.

Выходя из ванной, она бормотала, не зло, а в какой-то глубокой печали:

– Как скоты. Даже еще хуже.

* * *

Дверь с матовым стеклом, по которому шли геометрические узоры, похожие на снежинки, отделяла комнату бабушки от небольшой ниши, называвшейся “кабинетом дедушки Александра”. Из этого кабинета у дедушки имелся свой персональный выход на веранду, а оттуда – на лужайку, с которой – на улицу, в город, на свободу.

В углу этой ниши стояла узкая тахта, привезенная еще из Одессы, твердая, как доска. На этой тахте дедушка спал по ночам. Под ней, как новобранцы на параде, выстроились в ровный ряд восемь или девять пар обуви, все черные, начищенные, как положено, до блеска. Если бабушка Шломит собирала разного вида и фасона шляпки – зеленые, коричневые, бордовые, – берегла их как зеницу ока в круглых коробках, то дедушка Александр любил оглядывать эскадру своей обуви, которую он начищал так, чтобы сияла она хрустальным блеском.

И была там обувь на твердой и на мягкой подошве, с тупыми и острыми носами, с дырочками и шнурками, с ремешками и пряжками.

Напротив тахты стоял маленький письменный стол, всегда в безупречном порядке, а на столе – чернильница и пресс-папье, сработанные из дерева оливы.