Повесть о любви и тьме

Даже крошечного пространства на стенах не оставалось свободным, даже на полу примостились десятки книг, некоторые из них открыты, лежат обложками кверху, иные – со множеством маленьких закладок, а некоторые сгрудились там и сям, как перепуганные стада овечек, на двух-трех стульях с высокими спинками, предназначенных для гостей, часть книг навалена на подоконники. Черная лестница вела к верхним полкам, упиравшимся в высокий потолок. Эту лестницу с помощью металлических рельсов можно было передвигать по всему пространству, вдоль и поперек, и порой я даже получал разрешение покатать с превеликой осторожностью эту лестницу на ее резиновых колесиках из конца в конец, от одной секции с книгами до другой – по всему пространству библиотеки.

Не было здесь ни единой картины, ни цветочной вазы, ни какого-нибудь уголка с изящными безделушками. Только книги. Книги и тишина, заполнявшая всю комнату, и чудесный, насыщенный запах – кожаных переплетов, пожелтевших страниц, застарелого переплетного клея, легкой сырости, странно напоминавшей о морских водорослях, – запах мудрости, учености, тайн и пыли.

В центре библиотеки, словно огромный темный эсминец, который бросил якорь посреди залива, окаймленного горами, стоял рабочий стол профессора Клаузнера. Стол был загроможден высоченными пирамидами из томов энциклопедий и словарей, стопками тетрадей и блокнотов, ручками всевозможных калибров и цветов – синими, черными, красными, – карандашами, ластиками, чернильницами, запасами скрепок, булавок, листами писчей бумаги, брошюрами, записками, карточками, коричневыми и белыми конвертами, а также конвертами с разноцветными марками, бывшими предметом моего вожделения.

Раскрытые тома на иностранных языках лежали поверх раскрытых книг на иврите, и среди них были рассеяны странички, вырванные из блокнота, исписанные дядиным почерком, похожим на сплетения паутины, в которой, словно мертвые раздувшиеся мухи, запутались многочисленные зачеркивания и исправления. Повсюду разбросаны маленькие записочки. А поверх всего, словно паря над этим хаосом, возлежали на стопке книг дядины очки в золотой оправе. Вторые очки, в черной оправе, лежали на вершине другого книжного холма, на вспомогательной маленькой тележке, примостившейся рядом с дядиным стулом, а третьи подглядывали за тобой, устроившись среди страниц открытого журнала на небольшой тумбочке рядом с темной кушеткой.