Полубрат

Он дышит с прерывистым сипением и мысленно проклинает свой кривой нос. «Найдутся и другие пасторы», – гундосит он. «Но Бог, как и закон, один», – ответствует пастор. Отец в сердцах с грохотом шваркает дверью, но теперь, в коридоре, мать раскисает. «Неужели нельзя назвать его по-другому?!» – рыдает она. Отец и слышать не желает. «Его будут звать Барнум, бес меня задери!» Я заливаюсь уже в голос. Отец ногой снова распахивает дверь, просовывает в кабинет голову и шляпу и кричит: «У нас дома был сосед Кручина.

Точно по вас имечко!»

Ночью отец не спал. Бдел и думал. Шагал взад-вперед по гостиной, не давая никому из нас сомкнуть глаз. Громко пререкался сам с собой, несколько раз грохнул кулаком по чему-то там. Потом все стихло до утра. На кухню к завтраку он вышел изможденный, но исполненный решимости. Присесть к столу отказался. «Уезжая, – сказал он, – я уведомил родителей, что вернусь, когда придет время. Или никогда. Время пришло». Мать застыла с ложкой каши, которую пыталась впихнуть в меня.

Она взметнула глаза на отца. Болетта отставила чашку, а Пра прижала к себе Фреда, чтоб он сидел тихо. «Что ты имеешь в виду?» – спросила мать. Отец глубоко вздохнул. «Крестить будем в Рёсте!» – ответил он.

Отец отсутствовал два дня. Надо было все уладить. На третье утро он возник на пороге в черном, сшитом на заказ костюме, светлом пальто, неотразимо сияющих туфлях и со стрижкой, ниспадавшей на лоб столь же неотразимой волной. Он расцеловал мать и потряс стопкой билетов.

«Собирайся! Едем сегодня вечером, ночным поездом на Тронхейм!»

Болетта, Пра и Фред провожали нас на Восточный вокзал. На перроне мама плакала. Фред получил от отца молочную шоколадку и немедля вышвырнул ее на рельсы. Господи, ну почему они не могли назвать меня хоть Арне, Арнольдом-младшим, или Вильхельмом вторым! Но нет, мне выпало обзываться Барнумом, и мы должны были тащиться аж в Рёст, чтобы вписать такое имечко в церковные книги. Кондуктор отнес наши чемоданы в спальный вагон.

Локомотив дернулся, мать прильнула к окну и замахала, меня держал на руках отец. Я помню тот запах, как заправский химик, я могу у себя в лаборатории воспоминаний разложить его на составные части, снимая слой за слоем: средство для волос, мешающееся со сладким парфюмом выскобленных щек, тяжелая табачная вонь перчаток, кисловатый душок тугого взопревшего воротничка, все это возгоняется и превращается в терпкую вокзальную пряность – расставание.