Полубрат

Лучше смехом. «Пра нашла за Гамсуном бутылку малаги. Но не может ее попробовать, пока не получит своего платья. Идем?» Вера медленно поворачивает к матери лицо и расплывается в улыбке. Лицо, губы перекошены, опухшая левая щека висит. Ссадина на виске ниже волос. Но хуже всего глаза. Большие, чистые, смотрящие в никуда.

Болетта чуть не вскрикивает. «Доченька, милая, что с тобой?» Вера гундосит. Она наклоняет голову набок и гудит. «Ты упала? Свалилась с лестницы? Вера, любушка, скажи что-нибудь!» Вера зажмуривается и улыбается.

«Только не забудь выпустить голубя», – говорит она.

Болетта трогает ненадеванное платье, оно влажное и липкое. Смотрит на свою руку, темную от крови. «Голубя? Какого голубя?»

Но Вера, наша мама, не отвечает. Она затворяется в молчании и остается нема еще восемь месяцев и тринадцать дней. «Только не забудь выпустить голубя» были ее последними словами. Болетта задирает голову, с руки капает кровь. Солнце давно ушло из окна в крыше. Тень лежит поперек чердака, как столб черной пыли.

Но на веревке прямо над ними недвижно сидит серая птица.

Болетта трясет рукой. «Господи, кровищи-то откуда столько?!» Вера утыкается в мать, которая бережно берет дочку на руки и несет по коридору и вниз по лестнице, страх делает Болетту, невеликого человека, сильной и неукротимой. Одна из них плачет, а может, обе, и Вера никак не хочет выпустить из рук окровавленное платье. Прищепки сыплются из ее передника с каждой преодоленной матерью ступенью и тянутся за ними дорожкой.

Болетте не до них, потом подберет, все равно надо будет забрать с чердака бельевую корзину. И я помню того голубя, что мы однажды ночью нашли в сушилке на чердаке, окаменелого и высохшего, похожего на мумию в перьях, мы с Фредом наткнулись на него, когда Фред приволок гроб и стал тренироваться в умирании, но до того еще далеко.

(кольцо)

Пра стояла подле белого сервировочного столика и разливала строго поровну вино в три широких фужера, потому что Вера стала уже достаточно взрослой, чтобы пить малагу, и потому что все, пережившие мировую войну, заслужили самое малое по одной малаге, а темный, расплывчатый цветочный аромат тридцать шестого года напомнил Пра гавани Копенгагена, палубы, тросы, паруса, брусчатку, чудесным образом проторив верный путь в ее сумеречных воспоминаниях.

Старуха постучала по столу и всплакнула от радости. Это была печальная радость.