Полубрат

Просто-напросто чувствительно лупит его по щеке растопыренной ладонью со словами: «Говори, наконец!» Доктор Шульц нагнулся и стер грязь с галоши. Потом выпрямился с пылающей щекой и болтающейся под носом каплей и прошептал: «Может, и на моем счету спасенная жизнь. Гиппократ, поди, мною гордится». – «Что вы там бормочете?» – взревела старуха.

Доктор Шульц сглотнул и прочистил горло. «Вера беременна», – объявил он.

Болетта ринулась было в спальню, но Пра удержала ее и елейно обратилась к доктору: «Любезнейший доктор Шульц.

Что Вера в положении, мы и сами знаем. Мы хотим новостей. Нас беспокоит, все ли в порядке с ней и малышом?» Доктор выдохнул. «О да, все обстоит наилучшим образом». У Болетты едва нашелся голос. «А она что-то сказала?» Доктор Шульц покачал головой: «Пока нет. Но дайте же ей время. А позволено мне спросить об одной вещи?» Пра закивала, не забывая поддерживать Болетту. «А кто счастливый отец?» – «Он погиб тогда в мае, – быстро ответила Пра. – Они собирались пожениться».

Доктор Шульц отвернулся и посмотрел в другую сторону. «Простите мою бестактность. Я же врач, а не святой отец. Гиппократ был бы мною недоволен. Можете ударить меня еще раз».

Тогда старуха нежно накрыла своей ладонью его руку и легонько сжала. Он взял свой черный саквояж и покинул их. Больше они его не видели. Только услышали, как малышня хохочет и тренькает в звонки велосипедов, провожая его по улице.

Болетта уставилась на мать, которая по-прежнему держала ее под локоть, она не знала, кричать ей или выть.

«Ты знала? – шепнула она. – Знала, что она в положении?» Старуха убрала свою руку. «Зачем доктору Шульцу знать, что мы не знали. Ложь быстрее на язык, чем правда».

И они вошли к Вере. Та лежала, уставившись в потолок, на ограненный хрусталь люстры, закрытыми глазами. Болетта упала на колени перед дочерью: «Умоляю тебя, расскажи, что случилось тогда на чердаке?»

Вера ничего не сказала. Не отступила от безмолвия. Пра принесла бутылку малаги, ей пришлось держать ее двумя руками, разливая остатки.

«Об этом ребенке надо печься особо», – сказала она тихо.

В тот же день после обеда Пра явилась в полицейский участок на Майорстюен. Ей пришлось прождать сорок пять минут прежде, чем ее допустили к молоденькому полицейскому, сидевшему за пишущей машинкой. «Я хочу заявить об изнасиловании», – говорит она. Полицейский поднимает голову, не в силах удержать улыбку за редкими, светлыми усиками.