Полубрат

Аврора и Эверт бдят над ним, они тихо, никому не слышно, перешептываются, и вдруг Эверт лезет к ней, она отпихивается, но его не унять, в конце концов она уступает его воле, и он грубо, молча кончает в секунду, по ходу с такой силой вжимая ее в стену, что у нее на миг перехватывает дыхание, и она лишь молит Всемилостивого, чтоб Арнольд не проснулся сию секунду, пусть подремлет в своей полуяви, куда не проникают ни звуки, ни картинки. Но плачет после не она, а он, Эверт Нильсен, двужильный, малословный мужик, вдруг сделавшийся чужим, он опускается на стул, прячет лицо в руках, по согнутой спине пробегает дрожь, и Авроре приходится утешать его, она оправляет одежду, медленно поворачивается к мужу и кладет руки ему на плечи.

Она чувствует, как его трясет. Он отворачивается, стесняясь встретиться с ней глазами. «Теперь уже поздно, – шепчет Аврора, – нам надо довольствоваться одним Арнольдом».

Наутро Арнольд как бревно, он не шевелит даже пальцем и, лежа на узкой лежанке, кажется еще меньше прежнего, как будто его сгорбило в воде или он растерял пару-тройку бесценных сантиметров в падении.

Пес сбежал, они слышат, что он как безумный заливается на кладбище. Они наклоняются к сыну, он смотрит сквозь них коричневыми пустышками глаз. Они посылают за доктором. Он приплывает через два дня. Доктор Паульсен из заполярного Будё сходит с корабля на этот островок, не предназначенный для людей, а лишь для птиц, глупых псов и потерпевших кораблекрушение, которые с глубокой благодарностью и ликованием должны были покинуть эту скалу при первой возможности, а вместо того зачем-то угнездились тут и болтаются, уцепившись пальцами за тончайшую веточку географии. Сыплет дождь, поджарый немногословный мужик немедленно раскрывает зонтик над головой доктора, но у него уже мокрые плечи, и он догадывается, что, едва жалкое население островка завидит его, тут же вскроется уйма других несчастий и хворей, болящие выстроятся в очередь, а ему придется проявить жесткость, неизлечимых он лечить не умеет, чудесами с воскрешением пусть Всемогущий занимается, хватит того, что доктор месит ногами позабытую Им полоску тверди, прикрытый зонтом лишь наполовину, мечтая о практике в столице с приемом строго по расписанию, с досугом в ресторанах, где столики заказывают загодя, и с теплой операционной. «Надеюсь, – ворчит доктор, – дело и впрямь серьезно. Раз я сюда притащился». Эверт Нильсен идет под дождем и держит истрепанный зонтик над доктором. «Мы не можем привести в себя сына, – мямлит он.